больно долго толклись. Видимо, государю было не до них. А потом пришло собственноручное письмо императора. Чтобы огласить его, Пушкина призвали в комиссию. Ужасно было тащиться туда, волоча за собой хвост из «полтавких» строчек, и на каждое слово, сказанное извне, выплёвывать мысленно куски поэмы. Наверное, граф Пётр Александрович почёл стихотворца слегка не в себе. А может, пьяным? Был он красавец мужчина, в летах, но статный и весьма сообразительный. Говорят, сроду ничего не читал. Поклёп, конечно. По лицу видно, не дурак. И не такой, как наши хитроватые мужики. Или чинуши, мыслящие лишь о размере взятки. Нет, хорошая такая рожа, чуть выше гарнизонной, чуть ниже придворной. Не интриган. Служака. Не без мозгов. — Послушайте, юноша, — отечески обратился к Сверчку Толстой. Пушкин вспомнил, как много лет назад в этой же самой комнате таким же самым тоном с ним разговаривал покойник Милорадович. Тогда Сверчку было чуть за двадцать. Теперь около тридцати. Но для людей старинных, ещё екатерининских войн, он оставался «юношей», и даже не почёл долгом обижаться. — Послушайте, юноша, — важно повторил Толстой, — его величество повелел мне призвать вас. Вот что написано в ордере: «Сказать ему», то есть вам, «моим именем», то есть августейшим, «что, зная лично Пушкина, я его слову верю, но желаю, чтобы он открыл правительству, кто мог сочинить подобную мерзость и обидеть Пушкина, выпуская оную под его именем». Вот так. Главнокомандующий смотрел на Сверчка. Сверчок — на главнокомандующего. Всем, до протоколистов, всё было ясно. — Вас государь милует, — голос старика был скрипучим и вкрадчивым одновременно, точно он старался смягчить обычную командную грубость. — Неужели вы, видя такое благоснисхождение его величества, не объясните истины? Пушкин надолго замолчал. Толстой его не торопил. Гадкое дело. Замять бы. — Позволено ли мне будет прямо обратиться с письмом к императору? Сей вопрос не застал старика врасплох. — Конечно. Вот лист. Вот перо. Пишите. Сверчок поколебался. Сел и очень быстро нацарапал нечто на листке. Потом поспешно запечатал своим перстнем и вручил послание главнокомандующему. — Ведь вы гарантируете мне, что оно не будет вскрыто? — На высочайшее имя? — поразился тот. — Как можно-с? — И вы немедленно отошлёте? — С присовокуплением протокола, — поправил старик. Голова с плеч. Как же он дождётся ответа? Ни жить, ни умереть. Пушкин вышел на улицу. Строчки куда-то разбежались. Видно, попрятались со страху. Поэт застучал тросточкой по мостовой, скликая их.