его детей, он никогда ни в чём бы не отказал. Просто таково было её решение. Собственное. Выстраданное. Неизменное. В ночь на 15 декабря, после страшного дня, государь поднялся к дверям спальни, чтобы посмотреть, как семья. Увидел в щель: дети лежат на кровати и делают вид, будто спят. А Шарлотта стоит в углу у киота и шепчет: «Господи, только спаси его! Я буду никем. Просто его подругой. Больше никем». Он оценил жертву. В семье никто никогда не пытался на него влиять. Добровольно, а не по слабости. Никсу прикрывали спину щитом. И вот теперь стена рухнула. Был случай, после 14-го. Уже в Москве, на коронации одна несчастная мать припала к стопам императрицы, моля о сыне. Едва оправившись после цепи припадков, Шарлотта сказала только: «Обратитесь к Александру Христофоровичу. Он может». Много потом толковали: как это? Бенкендорф может, а царица нет? Но Александра Фёдоровна, от рождения, от венценосного детства в Берлине, знала и умела то, что любая другая — век учись, не сумеешь. Она одним словом остановила на пороге их дома любое попрошайничество, даже святое, слёзное, за родных. Ибо в семье государь — суть человек и не должен встречать монарших дел, они остаются за дверью. Между прочим, тогда Шурка действительно помог, потому что именно его, не мужа, попросила императрица. А её просьбы — приказ, и часто разбрасываться подобными требованиями она себе не позволяла. Цедила по чайной ложке: раза два в год. И шеф жандармов умел ценить царскую деликатность. Ему тоже не мешали работать. Не в последнюю очередь из-за этого Бенкендорф и взвился: «Девочку им!» Он не был идеалистом и понимал: рано или поздно девочка будет. Но не сейчас. Дайте подготовиться. И подготовить, если надо. * * * Покои Александры Фёдоровны прятались в глубине Зимнего, на втором этаже, над кабинетом мужа. Порой из-под своих белёных, буквально на голову поставленных сводов император слышал, как жена на лёгких башмачках скользит от окна к ширме, от камина к столу, застывает перед высоченным зеркалом, крутится и так и эдак, примеряя наряды, постукивает в раздумье ножкой. Ему нравилось минутами отрываться от бумаг и поднимать голову к потолку. Но с недавних пор Шарлотта то металась, едва задевая ковёр, то сидела тихо как мышка. Государь мучительно сглатывал, проводя рукой по кадыку, и снова опускал голову к документам. У него потели ладони, и бумага становилась влажной, чернила пачкали подушечки пальцев, на них налипал золотой песок, которым пересыпали страницы. Пойти сейчас к ней, вскинуть на руки,