дочерей, и о чудо! — Ваше величество, — он выразительно посмотрел на часы. Государь вздрогнул и заторопился. — Да, да, уходим. К вам приедут и заберут работы. Все три. Что за сомнения? Блестящие пропорции. Трудно и вообразить совершеннее. Как древние мастера умели… Итальянец рассыпался в благодарностях. Пропорции он не выдумывал и не копировал. Это натурщица. Ей только 15. Но она креолка, и её формы безупречны. Хотите взглянуть? — О нет, модель и мастер — это святое. — Кажется, Александр Христофорович поторопился, потому что поймал на себе удивлённый и неодобрительный взгляд императора. На лестнице он ещё больше озадачил Никса тем, что извинился и вернулся в мастерскую. Больони расставлял стулья. — Я хочу, чтобы вы завтра же покинули столицу. Скульптор едва не сел от неожиданности. — Но мне сделаны ещё заказы… — Вы получите втрое, только уезжайте. Девочка должна убраться с вами. Кажется, Больони понял и замялся. — Простите, ваше сиятельство, но этого никак нельзя сделать. Её нанял на службу ваш министр иностранных дел. Такого Бенкендорф не ожидал. Какую службу? Фигурой в саду? — Горничной при дочери. Его сиятельство хочет, чтобы та овладела итальянским. Прекрасное объяснение! — Где она? Дверь в самом конце коридора. Девичья светёлка. Натурщица сидела за столом и спичкой с намотанной тряпочкой ковырялась в ушах. Похвальная аккуратность. Лицо у неё было глупое, как у козы в ленточках. — Вали отсюда, девочка, — сказал Александр Христофорович на чистом итальянском языке. (У потомков Данте была замысловатая брань, которую Шурка почёл долгом выучить, когда в 1808 году ездил в Неаполь с тайным поручением). — Сеньор Больони продал тебя в притон. А тебе говорит, будто ты станешь горничной в приличном доме. Испуг растёкся по лицу модели. — У меня нет денег на дорогу. Всё, что мы зарабатываем, у хозяина. Бенкендорф кивнул. — Завтра утром за тобой придут двое жандармов, которые посадят тебя у Биржина на пироскаф. В Кронштадте также будут ждать, препроводят на корабль и вручат деньги до Италии. Креолка кинулась перед ним на колени и пыталась поцеловать руку. Спустившись на улицу, он ожидал не увидеть императорского экипажа. Николай Павлович никогда не был терпелив. Мог вспылить и уехать. Но нет. Карета стояла. Государь ёрзал. — Где вы застряли? Куда вас вообще понесло? — Щёки у него до сих пор пылали. — Мне показалось, что цена несообразно высока для мрамора такого качества, — невозмутимо отозвался Бенкендорф. Его величество выдул ноздрями воздух с крайним неудовольствием.