Христофорович в своей жизни наожидался и настоялся в передних. Он терпеть не мог Вяземского. Хотя ни разу слова худого с ним не сказал. Так бывает, глянешь на человека и сразу знаешь: не твой. Поддерживал клевету на Воронцова. Дурно отзывался о высшем политическом надзоре. Мало? Извольте. Ведёт себя, как отпрыск царя Давида. Считает, что по рождению перед ним должны распахиваться все двери. Хочет давать советы, а служить — нет. Ибо вся их служба в советах. Не можешь работать, не лезь с идеями. Годность — основа империи. — А ты прикинься глухим, — ехидно посоветовала Лизавета Андревна. — Когда я денег спрашиваю, у тебя отлично получается. Язва! Никогда он денег не прятал. Но вам волю дай — всё на тряпки изведёте! Прикинуться не удалось. Вяземский натерпелся и весь пылал от негодования. — Вы обещали похлопотать перед государем об отправлении меня и Пушкина в действующую армию. И что же? Отказано. Мне и Пушкину! Из всех охотников — мне и Пушкину! Между тем Бенкендорф докладывал императору. И даже присовокупил своё суждение, чего при наличии гневного письма Константина Павловича из Варшавы делать не следовало. Но в силу особых отношений генерал мог себе позволить. — Ваше величество, сии люди, конечно, известные шалуны. Однако, если их приручить: дать чин, орденок на шею, поощрить издательскую деятельность, — шеф жандармов не сказал: «подкинуть деньжат», их перед походом не было, но и последнее средство не исключалось, — они могут стать полезны… Император помолчал. — Вы правы только насчёт Пушкина, — наконец сказал он. — Шкодлив, как младенец. Но благодарен. Остальные же… Опыт показывает их крайнюю ненадёжность. При первом нашем промахе, при первом окрике из Европы, при малейшем недовольстве тамошних газетчиков они развернут парус и искренне, заметьте искренне, начнут поносить то, чему сегодня готовы служить и присягать. Позже, в миг страшных польских испытаний, Бенкендорф вспомнил слова государя. Малейшее недовольство Европы… Следственный ли комитет повлиял на императора? Знание ли потаённых, не открытых гласно пружин заговора? — Как-то передайте через Жуковского, чтобы больше нас не тревожили, — заключил Никс. Александр Христофорович и передал. Кто же ожидал, что князь так взбеленится? — Вы видите в нас просителей! — восклицал он. На лице генерала было написано: «Раз вы просите…» — Докучных мух, — продолжал Пётр Андреевич. — Между тем мы в своём отечестве и в своём праве. С тех пор как его величество взошёл на престол, мы не подали правительству ни единого повода