друг другу. Странное это ощущение, когда тебя видят и не видят одновременно. — Даже если и так, — уже понимая всю тщетность своих усилий, проговорил Вяземский. — Россия строилась моими предками в не меньшей степени, чем предками его величества. И моё право её защищать не меньше, чем его обязанность. Я сказал бы всё это лично государю, если бы между коренными русскими и их царём не встали… «Договаривайте», — Александр Христофорович пожалел, что, по совету жены, не притворился глухим. — А когда на то пошло, — твёрдо заявил Вяземский, — вот вам правда. За что в последние годы не любили покойного государя? За то, что он отстранился от соотечественников. И окружил себя… Вам это может быть обидно… «О, нисколько». — На престол вступил новый государь, и что же? Кто у нас теперь русские? Нессельроде? Витгенштейн? Адлерберг? Чёрт Иванович? Бенкендорф не дрогнул щекой. — Аракчеев был русским. Ближе к покойному государю не найти. — Вы не понимаете… «Отлично понимаю». — Вы, например, в двенадцатом году что делали? «Чего я только не делал». — Я слышал про ваши подвиги, — с раздражением бросил Вяземский. — Думаете, тогда защищали страну, теперь можете навязывать ей свою волю? Александр Христофорович поморщился. — У меня нет своей воли. Я лишь содействую исполнению воли государя, — он вскипал медленно. Раньше загорался как порох. Теперь его следовало донимать и час, и два, чтобы наконец взорвался и наговорил дерзостей. Уже и Би-би бочком проникла в кабинет напомнить папа́, что второй акт на носу. А Вяземский всё не унимался. Всё отстаивал своё родовое право чудить перед турками, гарцевать в латах и грозить Константинополю. Всё давал понять начальнику III отделения, что тот перед ним хуже, чем никто, — пёс без имени. И ему, Вяземскому, дело до царя, никак не до псаря. А его, природного князя, свели на псарню, где, как бы ни был вежлив наёмный холоп, обустроивший всю царскую свору на немецкий лад, Рюриковичу без надобности. Ибо его стезя — поверх служилых голов. Прямо на красную дорожку, к златому крыльцу. Лизавета Андревна дважды ходила к дверям кабинета подслушивать. И вернулась в гостиную, где, не смея дохнуть, сидели дочери и племянница, разряженные, как куколки из модного магазина — в платья из белого муслина и бархатные накидки с гарусом. — Сейчас будет смертоубийство, — предупредила она. — Только молчите. На лице Би-би отразилась мстительная радость. — Думаешь, папа́ не сдержится? — Какой, — мать махнула ладонью. — Помните, как отец в Водолагах зарубил разбойников?