а для нас, русских, имеющий глубоко жизненное значение — воспитательное и просветительное. Здесь очерчивается ряд вопросов, из которых я остановлюсь лишь на одном — не для того, конечно, чтобы решить его на этих страницах «Введения», а только для того, чтобы, наметив его, сразу ввести читателя in mediass res [2] — в круг тех основных идей, которые я положил в основу этого посильного труда по «истории русской интеллигенции». 2 Это — вопрос о резком, бьющем в глаза контрасте между богатством умственной и вообще душевной жизни нашей интеллигенции от 20-х годов прошлого века до наших дней и сравнительною незначительностью достигнутых результатов в смысле прямого влияния интеллигенции на ход вещей у нас и на подъем общей культуры в стране. Это — антитеза богатства наших идеологий, доходившего нередко до изысканности, до роскоши наших литературных и, в частности, художественных сокровищ, с одной стороны, и нашей всероссийской отсталости — с другой, нашей культурной (выражаясь крылатым словом Гоголя) «бедности да бедности». Прямым последствием этого вопиющего противоречия явились и продолжают являться особые настроения, свойственные нашей интеллигенции, — настроения, которые я назову «чаадаевскими» , потому что их провозвестником был Чаадаев, давший им первое и притом наиболее резкое н крайнее выражение в своих знаменитых «философических письмах». Вспомним любопытный эпизод, связанный с ними, я впечатление, ими произведенное. Никитенко в своем «Дневнике» под 25 октября 1836 года записал следующее: «Ужасная суматоха s цензуре и в литературе. В 15-м No «Телескопа» (т. XXXIV) напечатана статья под заглавием: «Философские письма». Статья написана прекрасно; автор ее (П. Я.) Чаадаев. Но в ней весь наш русские быт выставлен в самом мрачном виде. Политика, нравственность, даже религия представлены как дикое, уродливое исключение из общих законов человечества. Непостижимо, как цензор А. В. Болдырев пропустил ее. Разумеется, в публике поднялся шум. Журнал запрещен. Болдырев, который одновременно был профессором и ректором Московского университета, отрешен от всех должностей. Теперь его вместе с (Н. И.) Надеждиным, издателем «Телескопа», везут сюда для ответа» 1 . Чаадаева, как известно, объявили сумасшедшим и подвергли домашнему аресту [3] . О впечатлении, произведенном статьей Чаадаева на мыслящих людей того времени, можно судить но воспоминаниям Герцена в «Былое и думы»: «…письмо Чаадаева потрясло всю мыслящую Россию… Это был выстрел, раздавшийся в темную ночь… Летом 1836