года я спокойно сидел за своим письменным столом в Вятке, когда почтальон принес мне последнюю книжку «Телескопа»…» 2 «Философское письмо к даме, перевод с французского» 3 сперва не привлекло к себе его внимания, — он принялся за другие статьи. Но когда он стал читать «письмо», то оно сразу глубоко заинтересовало его: «…со второй, с третьей страницы меня остановил печально-серьезный тон: от каждого слова веяло долгим страданием, уже охлажденным, но еще озлобленным. Этак пишут только люди, долго думавшие, много думавшие и много испытавшие жизнью» а не теорией… Читаю дальше, — письмо растет, оно становится мрачным обвинительным актом против России, протестом личности, которая за все вынесенное хочет высказать часть накопившегося на сердце. Я раза два останавливался, чтоб отдохнуть и дать улечься мыслям и чувствам, и потом снова читал и читал. И это напечатано по-русски неизвестным автором… Я боялся, не сошел ли я с ума. Потом я перечитывал «письмо» Витбергу, потом С. 4 , молодому учителю вятской гимназии, потом опять себе. Весьма вероятно, что то же самое происходило в разных губернских и уездных городах, в столицах и господских домах. Имя автора я узнал через несколько месяцев» (Соч. А. И. Герцена, т. 11, с. 402–403). Основную мысль «письма» Герцен формулирует так: «…прошедшее России пусто, настоящее невыносимо, а будущего для нее вовсе нет, это — «п_р_о_б_е_л р_а_з_у_м_е_н_и_я, г_р_о_з_н_ы_й у_р_о_к, д_а_н_н_ы_й н_а_р_о_д_а_м, — д_о ч_е_г_о о_т_ч_у_ж_д_е_н_и_е и р_а_б_с_т_в_о м_о_г_у_т д_о_в_е_с_т_и [4] . Это было покаяние и обвинение…» (403) 5 . Философско-историческое построение Чаадаева подкупает стройностью и последовательностью развития основной идеи, которой нельзя отказать ни в относительной оригинальности [5] , ни в глубине, но оно неприятно поражает крайнею утрировкою характеристики всего русского, явно несправедливою, и резкою односторонностью мистико-христианского, католического воззрения. Перечитывая знаменитые «письма», Мы невольно думаем об авторе: вот — самобытный и глубокий мыслитель, страдавший каким-то дальтонизмом мысли и не обнаруживающий — в своих суждениях — ни чувства меры, ни такта, ни критической осторожности. Приведу некоторые места — из числа наиболее парадоксальных, — с тем чтобы затем подвергнуть их некоторой «операции»: отбросив крайности, смягчив резкости, нетрудно обнаружить скрытое в глубине идей Чаадаева зерно какой-то грустной правды, которою легко объясняются «чаадаевские настроения» нашей интеллигенции, но отнюдь не оправдываются