В холле у стеклянных дверей стоят двое. Не парни в чёрном, которых я представляла, услышав слово «телохранители». Один постарше, лет сорока пяти, в дорогом, но неброском деловом костюме, с внимательными, спокойными глазами. Второй – помоложе, крепко сбитый, в джинсах и куртке, его взгляд быстро сканирует пространство.

– Лена? – обращается старший низким, без эмоций голосом. – Я Максим. Это Игорь. Мы проводим вас.

Я иду за ними к чёрному внедорожнику с тонированными стёклами. Максим открывает мне дверь и садится рядом на заднее сиденье. Машина трогается с места.

Молчание в салоне давит. Смотрю в окно на мелькающие огни города, но не вижу их. Я вижу лицо Никиты. Его испуг.

– Он не причинил им вреда? – спрашиваю, прерывая тишину.

– Нет, – ответ Максима краток. – Мы объяснили, что его присутствие нежелательно. Он всё понял.

– «Всё понял»? – качаю головой. – Тихон не понимает противников, пока ему не дадут по физиономии.

Уголки губ Максима чуть вздрагивают, но улыбки не выходит.

– Иногда слова значат больше, чем кулаки. Особенно когда за ними стоит вес.

«Вес». Вес Артёма. Я откидываюсь на спинку сиденья. Да, угроза, облечённая во власть, часто страшнее драки.

Мы подъезжаем к моему дому. Сердце начинает бешено колотиться. Максим и Игорь выходят первыми, осматриваются. Потом Максим открывает дверь мне.

– Пойдёмте.

Мы поднимаемся по лестнице. Игорь идёт на полшага сзади, прикрывая тыл. Максим – впереди. Достаю ключи, но рука предательски дрожит. Не могу попасть в замочную скважину.

– Давайте я, – тихо говорит он и берёт у меня ключ. Но прежде чем открыть дверь, поворачивается ко мне. – Будьте готовы. Ребёнок мог напугаться.

Я киваю, глотая ком в горле.

Первое, что вижу в квартире, – Ирину Петровну, сидящую на диване. Бледная, но уже пришедшая в себя. Увидев меня, она вскакивает.

– Лена Евгеньевна! Слава Богу!

Перевожу взгляд на Никиту. Он сидит на полу, в углу, прижавшись спиной к стене. Не плачет, а, привычно обхватив колени руками, глядит в пустоту. Бледное лицо абсолютно бесстрастно. Это хуже любой истерики.

– Никита! – я опускаюсь перед ним на колени, пытаюсь обнять.

Он не отталкивает и не обнимает в ответ. Он словно одеревенел. Пытаюсь пробиться через выстроенную его нервной системой стену.

– Сыночек, родной, это я, мама. Всё закончилось. Всё хорошо.

Он медленно переводит взгляд на меня. В серых глазах – пустота и страшный, взрослый вопрос.

– Папа кричал… – голосок Никиты тихий, без интонаций. – Что ты украла меня. Ты плохая. И что он заберёт меня к себе, а тебя посадят в тюрьму.

Во мне всё сжимается от боли и ярости. Как Тихон смеет говорить такое нашему сыну?