Тюльпаны в её руке — пять розовых бутонов, купленных просто так, себе — вдруг показались чем-то невыносимо нелепым. Комичным в этой ситуации. Словно она была лишней в этом театре абсурда со своим маленьким кусочком счастья.

Снова смех. Женский. Низкий, мягкий, домашний.

«Домашний» , — эхом отдалось в голове Милены, и её захлестнула ледяная, обжигающая волна ярости.

Она неспеша пошла по коридору. В ногах появилась странная, пугающая ватность, и в то же время — стальная решимость.

Дверь в спальню была приоткрыта — узкая полоса тёплого света лежала поперёк пола. Милена просто коснулась её ладонью, и дверь отошла.

Бесшумно.

Плавно.

Открывая всю картину разом, как пощёчину.

Роман.

Жгучая брюнетка.

В её халате.

На её постели.

Скомканные простыни, запах любви и вина — всё это ударило в нос, в глаза, в самую душу.

— Что происходит? — выдохнула Милена. Голос прозвучал сипло, чуждо, будто был не её.

Роман увидел её первым. На его лице промелькнула тень испуга — на долю секунды, крошечную, как удар пульса. Потом что-то в нём со скрежетом закрылось. Челюсть сжалась, глаза сузились, и он натянул одеяло до пояса с таким видом, будто это она вломилась к нему в чужую спальню, а не он — в её жизнь. Он сел, нервным, почти брезгливым жестом провёл рукой по волосам и посмотрел на Милену с неприкрытой злобой.

— О, явилась — не запылилась, — процедил он сквозь зубы. — Света, не обращай внимания, я сейчас выставлю её за дверь.

В груди Милены что-то оборвалось. Она даже не сразу поняла смысл его слов — только тон. Тон, которым говорят с надоедливой мухой, которую сейчас прихлопнут.

— Роман… — голос её дрогнул, сорвался, она сделала шаг вперёд, всё ещё сжимая в руке тюльпаны. — Ты же должен быть на работе. Ты… ты написал мне, что будешь поздно!

— О, Господи, только не начинай! — он закатил глаза с театральным отвращением. — Ты сама меня довела до этого. Я сколько раз говорил — мне тебя не хватает. Ты всё время где-то там! Работа, мама, проекты! Я для тебя вообще существую или я просто кошелёк на ножках?

— Роман! — вскрикнула Милена, и в голосе её прорезалась боль, острая, как заноза. — У тебя в нашей постели, под нашим одеялом, лежит женщина! Ты это понимаешь⁈

— А ты понимаешь, что сама виновата⁈ — он перешёл на крик, и лицо его побагровело. — Не надо делать из этого трагедию! Ты сама сегодня ушла! Что я, по-твоему, должен был делать? Сидеть и ждать, пока ты соизволишь вспомнить, что у тебя есть муж?

Милена задохнулась. Ей казалось, что она сейчас упадёт. Она смотрела на него, на этого чужого, злого человека, и не узнавала.