Милена засмеялась — неожиданно для себя, полно, звонко, как не смеялась, наверное, несколько недель. Максим тоже — негромко, но по-настоящему, открыто. Евдокия смотрела на них обоих с видом полного удовлетворения, будто именно этого и добивалась — чтобы они наконец рассмеялись вместе.
— Ну, всё, — сказала она наконец, смягчившись. — Идите уже. Холодно на лестнице стоять.
Дверь за ней тут же закрылась.
Милена только вздохнула и, улыбнувшись, шагнула на лестницу. Солнце пробивалось сквозь мутное окно подъезда, и на душе у неё впервые за долгое время было легко и светло. Она знала: впереди у нее новая жизнь. И в этой жизни теперь есть место для него.
Они дошли до машины. Он открыл ей дверь.
Она села, положила сумку на колени и посмотрела на дом — на окно маминой квартиры. Евдокия стояла там, за стеклом, силуэтом на фоне утреннего света. Увидев, что Милена смотрит, махнула рукой и отошла — не прощаясь, а отпуская.
Максим завёл двигатель.
— Зря ты сказал матери про участок, — сказала Милена с усмешкой. — Она теперь там устроит сад-огород.
— Да, уж, — улыбнулся Максим. — Пусть занимается, если хочет.
— Мама вообще-то серьёзно.
— Я знаю, — он тронул машину. — Я тоже серьёзно. Иначе бы не говорил.
Милена откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. За окном проплыл двор, потом улица, потом город — широкий, шумный, родной.
И впервые за долгое время Милене показалось, что она не падает, а летит.
Пребывание в аду закончилось и теперь у нее начинается новая счастливая жизнь.
Глава 14
Глава 14
Богдан Николаевич приехал в один из дождливых дней, ближе к полудню. Милена его не ждала. Он не звонил и не писал ей. Милена знала лишь о том, что он вернулся в Москву, так как видела публикацию в его соцсетях.
Звонок в дверь раздался в половине восьмого — короткий, рваный. Милена стояла на кухне, резала лук для салата. Скоро должен был приехать Максим. Она вытерла руки о полотенце и пошла к двери, думая, что приехал курьер, так как ждала заказ для завтрашнего объекта.
Открыв дверь, она удивленно захлопала длинными ресницами. На пороге стоял Богдан Николаевич собственной персоной и угрюмо смотрел на неё. Он довольно сильно похудел за то короткое время, что они не виделись. Лицо стало сухим, суровым, но глаза остались прежними — светлыми, серыми, внимательными. Серая кепка небрежно покрывала седую голову. Ботинки, начищенные до блеска, и кожаная темно-серая куртка придавали ему довольно брутальный вид. В руке он держал большой пластиковый пакет из соседнего магазина, из которого торчал зелёный хвост от лука-порея и краешек упаковки сметаны.