Он мог бы подойти. Она стояла в десяти метрах, и ветер нёс запах кофе и её духов — лёгких, цитрусовых, совсем не тех, что она носила при нём. Он мог бы окликнуть. Сказать: «Милена».
Не подошёл.
Сделал шаг назад, потом ещё один. Развернулся и пошёл дальше — к ларьку, где продавали сигареты. В ушах стучала кровь, но мысль была одна, простая и запоздалая, как письмо, которое приходит через год после отправки.
Он сам это сделал.
Не обстоятельства, не Светлана, не работа, не венские заказчики, не подрядчики, срывавшие сроки. Он. Каждый раз, когда клал телефон экраном вниз, чтобы она не видела имени на экране. Каждый раз, когда не возвращался ночью и не считал нужным предупредить. Каждый раз, когда она пыталась говорить — о проекте, о быте, о том, что между ними что-то ломается, — а он уходил в душ, а потом засыпал, не дослушав.
Он сам. Своими руками. Своим равнодушием.
Он купил пачку сигарет, отошёл к парапету, закурил. Дым уходил вверх, растворялся в весеннем небе. Вкуса он не чувствовал. Только горечь, горьче его самообмана, горьче всех его сожалений.
Сзади, у кафе, Милена допила кофе и взяла Максима под руку. Они ушли в другую сторону — по узкой улочке, в сторону набережной. Роман не оборачивался. Он стоял, курил и думал о том, что отец не сказал «иди и верни её», потому что возвращать было нечего. И некого.
Он сам. Он сам вырвал её из своей жизни, как сорняк, а теперь понял, что это была единственный тюльпан, который мог цвести вечно. Но поздно. Слишком поздно. Прошлого не изменить.
Глава 18
Глава 18
Дом Максима стоял на просторном участке — не загородная резиденция, а основательное кирпичное строение в современном стиле: плоская кровля, огромные окна, терраса под навесом из тёмного дерева, крыльцо с коваными перилами. Милена помнила, как впервые приехала сюда три месяца назад и подумала: «Красиво, но пусто». Участок тогда напоминал поле для гольфа — ровная, стриженая трава, две сосны у забора и гравийные дорожки, ведущие от ворот к дому и от дома к хозяйственной постройке. Ни куста, ни цветка.
Сегодня всё изменилось.
Евдокия хлопотала с самого утра. В цветастом платке, рабочих перчатках и старых джинсах — Милена не помнила, чтобы мать когда-нибудь носила джинсы, но вот, пожалуйста, — она стояла на коленях у крыльца и высаживала клубнику. Рядом уже темнела свежевскопанная клумба — бархатцы, петуньи и несколько кустиков лаванды, которую Евдокия привезла с собой в торфяных горшочках.
— Вот здесь, — приговаривала она себе под нос, — здесь укоренится. Солнца много, земля добрая. А ты, — она похлопала ладонью по рыхлой почве, — будешь сладкая, я тебе обещаю.