Бездомные мальчишки, воспользовавшись суматохой, ловко орудовали возле стоящих у кабака аристократов, облегчая их кошельки.

Это обнаружилось не сразу, но как только первый из толстосумов поднял вой, к нему присоединились и остальные.

— Это что же такое получается! Где мои деньги⁈ Куда смотрит стража⁈ Я буду жаловаться! — истошные вопли эхом прокатывались по почти заснувшему району, привлекая все больше внимания к задержанию.

Через каких-то десять минут возле кареты Шустова появились и лавочники, которые умудрялись продавать булки и квас по стаканам. С соседних улиц тоже начали подтягиваться люди, прислушиваясь к крикам про беспредел и выпечку со скидкой.

Лотки торговцев пустели с рекордной скоростью.

Какой-то добряк подкрутил светильники в фонарях, чтобы лучше было видно перекошенное лицо Шустова. Тот краснел, не переставая извергать проклятия, и шел за своей каретой, которая медленно двигалась по улице.

Если бы кто-то опросил свидетелей, то наверняка бы выяснил, что несколько минут назад один из гвардейцев передал вознице хрустящую ассигнацию, чтобы тот пустил лошадь шагом.

Вся процессия, набравшая уже не один и не два десятка наблюдателей, так и двигалась по улице в сторону дворцовой темницы. А до нее было четыре квартала по прямой.

Однако гвардейцы вели задержанного странным маршрутом, свернув зачем-то на Вишневую улицу. Но на это никто не обратил внимание.

Только когда впереди показалась главная площадь, сопровождающих стали разгонять, а Шустова, наконец, пустили в карету, и последние сто метров он провел сидя. Впрочем, сил, да и желания ругаться у него уже не было.

На пороге дежурки князя встретил лично сам господин архимаг. Увидев одно из самых известных — после императора, конечно, — лиц в столице, Шустов окончательно сник и добровольно спустился в выделенную ему камеру.

Гвардейцы, звонко щелкнув пятками, поклонились архимагу и растворились в темноте ночи.

* * *

— Господа, его сиятельство уже изволит почивать, боюсь, я не могу впустить вас в дом.

Мажордом графа Миронова вырос на пороге дома несокрушимой преградой. Он был уже немолод, его выправка и короткая стрижка говорили о военном опыте, широкие плечи почти целиком заслоняли дверной проем, а на его лице застыла маска холодной вежливости. Он прекрасно знал, что граф Миронов очень не любил, когда его беспокоят в столь поздний час, и не собирался впускать гостей дальше ступенек крыльца.

Однако даже при таких выдающихся внешних данных против шести гвардейцев и их начальника у него было мало шансов, пусть и с учетом того, что задания на штурм дома у них не было.