— Господин Агре сейчас не принимает, — говорит ему Роберт без всякой приязни.

— Ничего-ничего. Меня примет.

— Господин Агре просил его не беспокоить.

Роберт говорит почти механически, а сам поглядывает краем глаза на вражеского бодигарда и лихорадочно думает: пора нажимать аларм на мобильнике или еще рановато будет?

— Мой дорогой, — говорит между тем Целитель надтреснутым голосом, совершая успокоительные помывания белыми ладонями, — Все путем. Стэн Аркадьевич мне назначил на это время…

— Имею приказ не беспокоить.

— А я тебе объясняю, что меня именно ждут, непонятливый ты человек…

Беседа явно заходит в тупик и живое воображение рисует Роберту малопривлекательную картинку неизбежно надвигающегося насилия: тычок в болевую точку, воздействие на отключающую точку и прочие прелести, описанные в современной литературе о гангстерах и киллерах. И он нажимает тревожную кнопку на мобильнике и препоручает себя судьбе.

— Я мой дорогой не люблю когда мне препятствуют, — повышая надтреснутый голос, провозглашает напористый инвалид, и тут слава Богу дверь растворяется и Сэнсей появляется, как Бог из машины. Лицо у него озабоченное и напряженное до незнакомости:

— Алексей. Я Вас жду. Проходите. Один! — добавляет он, уловив движение змеиноглазого плечистого человека.

Возникает суета. Кресло-коляска проходит в дверь не вдруг, приходится покорячиться, причем корячатся все, включая и роскошного инвалида Алексея. Он обеими руками крутит туда-сюда никелированные колеса, приговаривая на разные лады:

— Один, обяза-ательно один… Вот видите, дорогой мой, а вы мне не верили… Я, Стэн Аркадьевич, говорю ему: назначено мне! А он стоит, как Мамаев курган…

СЦЕНА 31/5

А тем временем слева по коридору уже приближается двигаясь с быстротой почти неестественной хмурый Тенгиз готовый к самому худшему. Но тут кресло протискивается внутрь, дверь захлопывается и в коридоре остаются трое — трое бодигардов, слегка запыхавшихся и все еще настороженных. Но напряжение уже отпускает их, уходит. Как воздух из проколотой шины. Как болевой приступ. Как шок. Плечистый человек последний раз обмеряет их прозрачными, абсолютно равнодушными глазами, поворачивается и удаляется в холл, к телевизору. Садится напротив, берет со столика газету и тут же ее разворачивает быстро и жадно, словно скучает по новостям. Нам ничего не остаётся как тоже отступить на исходные.

— Память стала совсем плоха, — говорит Тенгиз, — Все забываю. Имена, адреса, явки. Нет в самом деле. Давеча представь себе забыл фамилию клиента. На языке вертится, а вспомнить не могу.