— Лахесис, — говорит Роберт, криво усмехнувшись.

— Кто?

— Лахесис. Мойра. Мужеска пола мойра. Клото — прядет нить судьбы; Лахесис — проводит человека через превратности; Атропос — нить перерезает.

Тенгиз все смотрит и смотрит неподвижными глазами.

— А ты не врешь? — говорит он почти жалобно.

— Не знаю, — говори Роберт честно.

— Врешь, блин. Мойры ведь женщины, разве нет?

— Это в Древней Греции они были женщины. А у нас в России мужчины. Как видишь.

Старики снова говорят и теперь совсем уж непонятно о чем речь.

«Вы напрасно меня испытываете, — говорит Сэнсей, — Я все равно не буду работать с вашей протеже».

'Это почему же?"

'Сто раз объяснял вам: я не работаю с женским полом".

«Обвати внимание: я бы мог сказать тебе то же самое. Слово в слово»

Лицо его светится самодовольством, а на лице Сэнсея не только ненависть, но и страх.

Какого черта? Сэнсей никогда никого и ничего не боится. Что еще за протеже? И вдруг он понимает: «Злобная Девочка»! Вот о ком они сейчас говорят. Опять. В третий раз уже. Этот дьявол хочет запустить в мир «Всеизлечающее Зло», а Сэнсей не хочет. Сэнсей боится. Просто боится и все. А эта сволочь его шантажирует.

Он смотрит, как старики раскланиваются — старомодно-вежливо, с достоинством, дьявольски прилично. Он видит слова Лахесиса:

«Я по-пвежнему жду ответа».

И слова Сэнсея:

«Я вам уже ответил. Не смейте меня мучить!»

Или что-то в этом роде: губы у Сэнсея снова делаются словно замерзшие, онемевшие. Роберт выскакивает из машины, подхватывает Сэнсея еще на ступеньках, доводит до машины, помогает забраться на заднее сиденье.

СЦЕНА 10

— Ничего, ничего, — приговаривает Сэнсей, — Все в порядке. Я могу. Вполне.

Роберт пристегивает его ремнем, садится рядом с Тенгизом. Пристегивается сам.

— Поехали, — говорит он Тенгизу.

И Тенгиз аккуратно и мягко разворачивает машину. Лахесис все еще стоит у подъезда. Он держит руку в лениво расслабленном приветствии. Как товарищ Сталин на Мавзолее.

«Кому нужны эти ваши мировые проблемы, — раздраженно думает Роберт, адресуясь к страхагенту-владельцу-Лахесису, — Оставьте мир в покое и займитесь собственными персональными делами. И всем сразу же станет легче».

Он понимает, что Сэнсей ни за что не согласится с этим простым рассуждением. Сэнсею ведь тоже не дает покоя этот мир, слишком неудачно скроенный, чтобы в нем просто жить, не пытаясь переменить выкройку. Но Сэнсею он верит. А Лахесису нет.

Он понимает что хорохорится. Ни черта не годен он разбираться один на один со своей судьбой.

«И никто из нас не годен, — думает он, — Даже Тенгиз-психократор!»