Десятки мам и бабушек со своими отпрысками. Попадались среди них и папы с дедушками, но это вариант редкий, почти экзотический. Жадные родительские глаза в жадном ожидании чуда сегодня, сейчас, желательно в середине сеанса. Испуганные детские, в которых испуг так быстро и трогательно заменяется интересом, а потом и обстоятельной деловитостью. И вот перед тобою сосредоточенно сопящий пацан, словно занятый каким-нибудь сногсшибательным, чудесно пахнущим, новым с иголочки дареным конструктором.

И вечный страдальческий вопль: ну почему же нельзя девочку?!! Он и сам не знает толком, почему он не может работать с девочками. Он сказал как-то, что видит людей как бы на просвет — прожилки, сложнейшая ячеистая структура, нити, шевелящееся цветное с богатыми оттенками. Сложно организованное месиво. Но совсем не видит женщин: они для него все как сплошные терракотовые, бирюзовые, графитовые, малахитовые сосуды. Они непрозрачны, хотя и красивы. Но любоваться — да, а работать с ними — нет. И это при том, что родители девочек особенно настырны.

СЦЕНА 11/3

Творчество

Он скромен. Этого у него не отнимешь. Он невысокого о себе мнения. Величайшим и непростительным грехом своим он считает лень и категорическое неумение заниматься тем, что ему неинтересно. Когда я пристаю к нему в том смысле, что надо бы и поработать, он отвечает мне из Екклезиаста:

«Во дни благополучия пользуйся благом, а во дни несчастья размышляй»

Но он так не думает. Просто налетающие приступы творческого ступора мучают его как экзема от которой не умирают, но и никогда не вылечиваются до конца. Я знаю, он не любит думать об этой своей экземе. Ему скучно и тошно об этом думать. Ему вообще скучно и тошно существовать. С тех пор как он пережил свой двадцать второй приступ профессиональной импотенции и понял, что эти приступы навсегда. Это единственное что страшит его и беспокоит по-настоящему. Он и сам не помнит, когда это произошло впервые и окончательно. Наверное, это было как открытие в себе семени смерти: вдруг понимаешь впервые и окончательно, что ты смертен и ждать осталось не так уж и долго. Ну пятнадцать лет, ну двадцать. А ведь только вчера ты полагал себя бессмертным!

СЦЕНА 11/4

Бог в груди

Что такое двадцать лет жизни по сравнению с бессмертием? Что такое скупые дозы пароксизмов вдохновения в сравнении с тем ликующим сознанием мощи, которое сотрясало тебя какой-нибудь десяток лет назад? Ощущение беспредельного всемогущества.

Ощущение Бога в груди! Вот здесь, под самой ямочкой, под ключицами, где теперь нет никаких ощущений, кроме тупой ишемической боли, если вздумаешьдогнать уходящий автобус. Я вижу, как желчно завидует он людям, которые могут реализовать свой профессионализм в любой момент, когда им только этого захотелось. Художникам завидует. Музыкантам. Акробатам. Несколько раз он при мне повторял: