Ядозуб снова отворачивается к окну.

Он поганец конечно даже не помнит ничего. Для него это было тогда всего лишь маленькое привычное удовольствие — процитировать к месту любимого классика и перейти к очередным делам. Любимое это его дурацкое занятие: приспосабливать к случаю разные цитаты. Дурацкие. Ему ведь даже и в голову не приходило тогда, как это было для меня важно: блокадный архив, шестнадцать писем из Ленинграда в Вологду и обратно. Никогда больше ничего подобного мне не попадалось. И не попадется уж теперь, наверное, никогда…

— Ладно, — говорит он, выдержав основательную, увесистую, как булыжник, паузу, — Я тебя понял. Я подумаю.

— Да уж подумай, сделай милость.

— Милость — сделаю.

Восхитительно бледная дурацкая улыбочка ему в ответ. Теперь этот любитель цитат имеет то несчастное выражение глаз, какое бывает у собак, когда они справляют большую нужду.

— Не понимаю, правда, что я тут могу сделать. Все эти намеки твои, глупости. Так что ты губу на меня не раскатывай. А этот ваш Интеллигент, он что за птичка такая в виде рыбки?

— Да ничего особенного. Профессор. Членкор. Честный человек, вполне приличный.

— Я видел его по телику. Породистый конь.

— У него между прочим штаб-квартира у тебя в доме, за углом.

— А-а… То-то я смотрю, там стада «мерседесов» всегда, как на водопое. Слушай, так в чем же дело? Если он такой у тебя вполне приличный — напрягись! Присядь, надуйся и организуй ему соответствующий рейтинг.

Вадим снова улыбается волчьей своей улыбочкой(похожей теперь уж вообще на оскал) и тихо говорит:

— В этом все и дело, я не знаю как. Маленькую трубу могу повернуть ненавистью, а большую нет.

— Ладно, — говорит Ядозуб, — У тебя все? Тогда иди с Богом. Привет мамане. Она у тебя еще жива, я полагаю?

Он видит гнев, бешенство, ярость и желание ударить(в пах, с ноги!) , но ничуть не боится — некого ему здесь бояться. Хотел ненависти — получи! Наоборот, он испытывает острое наслаждение, тем более острое, что точно уже знает: ничего он делать с Вадимом и другими драбантами не станет. Палец о палец не ударит. Все что ему причитается по жизни, он получит сам.

Jedem das seine.

СЦЕНА 16/3

Когда Вадим уходит со своей бессильной яростью уходит, Григорий садится за стол, включает яркую лампу и придвигает поближе папку с письмами.

…Уважаемый Николай Димитриевич! Шлю сердечный привет и спешу известить Вас, что я нахожусь в центре кратера вулканического извержения. Тут национальная болезнь настолько развивается, что грозит запрудить трупами Северный Кавказ. С уважением…

Открытое письмо в Петроград, датировано 7 февраля 1918 года, с ятями еще и с ерами, но без подписи. Неужели уже понятно ему сделалось, что такие посланьица лучше не подписывать? Вряд ли. Но, судя по тексту, прозорливый человек и не без юмора… Достоин известного уважения, хотя наверняка белая кость, высокомерная сволочь дворянского происхождения… Просрали державу.