Вадим молчал, прижав к груди изуродованную правую руку. Его трясло. Он больше не плакал.

Эраст Бонифатьевич поднялся:

— Всё! Вы предупреждены. Счетчик пошел. Начинайте работать. У вас не так уж много времени. Всего-то пять месяцев. Даже меньше.

— Как известно, — он поучающе поднял палец, — Даже малое усилие может сдвинуть гору, если в распоряжении имеется достаточно времени. Так что приступайте-ка прямо сейчас.

— Если нет трения, — прошептал Вадим, не глядя на него.

— Что? Ах-х да! Конечно. Но это уже ваши проблемы. За сим желаю здравствовать! Будьте здоровы. — он повернулся и было пошёл к машине, но вновь остановился:

— На случай, если вы решите сбежать в Америку или вообще погеройствовать… У вас есть мама и мы точно знаем, что вы её очень любите, — лицо его брезгливо скорчилось. — Терпеть не могу низкопробного шантажа, но ведь с вами, поганцами, иначе нельзя!

Он снова было собрался уходить и снова задержался:

— В качестве ответной любезности за аванс, — сказал он, приятно улыбаясь, — Не подскажете, кого нынче поставят на ФСБ?

— Нет, — сказал Вадим. — Не подскажу.

— Почему? Обиделись? Зря. Ничего личного: бизнес и более ничего.

— Понимаю, — ответил Вадим, глядя ему в лицо. — Ценю…

Говорить ему было трудно:

— … однако любезность оказать не могу. Я знаю, чего хотят миллионы, но я представления не имею, чего хочет дюжина начальников.

— Ах-х, вот так⁈ Ну да. Естественно. Тогда всего наилучшего. Желаю успехов.

И он пошёл прочь уже не оборачиваясь и помахивая черной тросточкой-указкой. Элегантный, прямой, весь в сером, уверенный, надежно защищенный и дьявольски довольный собой. Большеголовый Лёпа уже поспешал следом. Не прощаясь и на ходу засовывая в карман свои щипчики.

Рыжий Кешик

А вот Кешик задержался… Поначалу он сделал несколько шагов вдогонку начальству, но едва Эраст Бонифатьевич скрылся за палаткой, остановился, повернул к Вадиму своё рыжее лицо, вдруг, исказившееся как от внезапной зубной боли и не размахиваясь, мягкой толстой лапой ударил Вадима по щеке так, что тот моментально завалился навзничь вместе с креслом и остался лежать с белыми закатившимися глазами. Кешик несколько секунд смотрел на него. Потом на узкий белый конверт, оставшийся на столе без присмотра. Потом снова на Вадима.

— С-сука ссаная, — просипел он едва слышно.

Быстро засунул конверт к себе в карман, повернулся и тяжело бухая толстыми ногами поскакал догонять своих.

Боль и ненависть

Некоторое время Вадим лежал, как упал, нелепо растопырив ноги. Потом в глазах его появился смысл. Он начал хоть как-то дышать и попытался повернуться набок, опираясь на локоть больной руки. Повернулся и пополз, встать он не мог.