В первые секунды его начало трясти, словно по телу пропускали нехилой мощности электрический разряд. Он начал расти, раздался вширь, постепенно вещи плотно охватили его новые формы и затем, не выдержав натяжения, начали рваться.
Кости и суставы санитара с мерзким звуком трескались, ломались, чтобы в следующий момент в ещё более отвратительным треском срастись новой формой. Особенно болезненным и жутким казалось перестроение челюсти.
Сформировавшиеся торчащие острые уши с пушистыми кисточками тот же час хаотичными резкими движениями включились в изучение окружающей обстановки. Они крутились во все стороны, стараясь ничего не упустить.
Я же, медленно опускаясь на пол, поднял перед собой руки, символически показывая, что смиренно принимаю свою судьбу и даже не помышляю убегать. Скрестил ноги, помог руками поудобнее подобрать их под себя и принялся ждать.
“Жаль, конечно, этого добряка” — не отрывая глаз, я смотрел на здоровенного антропоморфного волка, который медленно приближался, собираясь устроить мне настоящий ад.
Вот только он кое о чём он забыл.
Глава 33
Считается, что у человека, лишившегося возможности полноценно пользоваться одним из своих органов чувств, восприятие окружающего мира посредством других органов обострялось.
Но было бы неверным утверждать, что это полноценная и равнозначная замена. Тем более что на подобное перестроение, потерю одного чувства и усиление другого, требовалось немалое время.
И я уверен, что в этом плане оборотень совсем не исключение. В этом он был ничуть не лучше человека.
Резкий запах лекарств, смешанных между собой и вылитых на лицо санитара, напрочь лишил оборотня звериного нюха. К тому же оказался настолько едким, что, даже с учётом невероятной регенерации, глаза волка не прекращая слезились, всё время оставаясь красными из-за раздражения.
Он даже с десяти шагов не сумел разглядеть моей улыбки. Ведь иначе, наверняка заподозрил бы что-то неладное, какой-то подвох с моей стороны.
— Ну вот и всё, — я громко засмеялся. — Попался!
Оборотень в замешательстве остановился.
Перед ним сидел крайне наглый, но при этом очень слабый кусок мяса, годившийся, по мнению волка, лишь в пищу для ему подобных. Ни капли маны, а физическая форма уступала даже большей части представителей своего собственного биологического вида. Но слабак (то есть я) всё равно смел надменно смеяться, глядя на зверя.
Продолжая топтаться на месте, Р’а по-собачьи склонил голову немного набок. Оборотень изо всех сил пытался понять, что я мог ему сделать такого, что сейчас вдруг открыто начал смеяться и кричать, будто он попался.