— А можно было с этого начать? — прохрипел я, чувствуя легкий сушняк.

— Нельзя! — отрезал майор, добывая из-под того же волшебного стола бутерброды с ветчиной. Половину он честно отдал мне, пригрозив, чтобы не жрал — еще понадобятся.

— Как могут понадобиться бутерброды? — удивился я.

— Увидишь, — почти тоскливо вздохнул дядька, — Потому что хорошие новости у меня кончились.

— Валерь Кузьмич, — слова как-то сами посыпались изо рта, — Я ж сильный, вы знаете. Если захочу воспользоваться вашим «макаровым» — хрен вы меня остановите.

— Облизнись, патроны дома держу, — махнул рукой комитетчик, — С того самого дня, как…

Твою мать.

— Ладно, уговорили. Что дальше? — устало вздохнул я.

— Папку открой, дебил малолетний! — тут же рявкнули на меня.

Когда я поднял глаза от папки, то перед носом обнаружил еще один стакан, полный спирта.

— Ну, что скажешь? — поинтересовался уже принявший и закусывающий Кузьмич.

— Что скажу? — пробурчал я в ответ, бездумно шелестя страницами, — Будущий уголовник и редкостный козёл. Сорок один привод, надо же. Одна условка. Но умный, если судить по оценкам. Правда, без толку. И везучий этот ваш дегенерат, заадаптантиться о почти потухший артефакт и взять единичку в силовых усилениях без негатива… ему прямо боженька за шиворот теплым нассал. Но если хотите знать моё мнение…

— Это ты, Вить…, — мягким, очень мягким тоном произнес майор. Потом он снова полез в стол.

Я сам не понял, как оприходовал второй стакан чистого спирта. Может быть, до того, как Радин извлек на свет божий мой паспорт, именно тот, который я вскоре должен был бы бегать получать. Мне продемонстрировали отметку о завершении сиротского дома, уже стоящую штампом. Затем был аттестат средней школы, который, опять же, я должен был держать в руках только завтра. Маленький набор бумажек, но именно они, вопреки моей роже, должны были обеспечить мне светлое завтра.

А потом было нечто новенькое, выглядящее как трудовая книжка. Причем, уже с записью.

— Лейтенант? — очумело пробубнил я, вертя в руках стакан.

— Витя, сосредоточься, — уставшим голосом начал комитетчик, — Смотри, вот это всё, за исключением книжки, о ней разговор отдельный, оно твое. Но оно тебе, с твоей мерзкой харей, ничего не даст. Тебя будут по этой харе встречать, будут провожать, будут держать на расстоянии. Ты парень крепкий, очень. Я давно тобой восхищаюсь, твою историю, обезличенную правда, уже внесли в несколько закрытых учебников. Да. Но нормальная жизнь тебе не грозит, пойми.

— Могу писать книги, — набычился я, — Мечтал об этом!

— Не сможешь, гарантирую, — отмахнулся майор, небрежным жестом ломая мою последнюю надежду, последний план «Ю», — Ты хороший парень, с твердыми моральными принципами, но вот патриотизм у тебя такой… немой. Тупенький и упрямый как осел. Фантастику и прочие, как ты там говорил, «фэнтези», у нас не пропустят без определенной накачки, а ты в неё не сможешь. Лицом торговать на сборах и культпросветах — не твоё. Пойми…