— А еще ты временами нудный говнюк, которому я бы дал лет 50! — чуть не поперхнулся коньяком майор, — Когда ты таким начитанным успел стать, тебя ж из библиотек метлой поганой гнали?!
— У меня, вообще-то, целый сиротский дом в соседях, — пожал я плечами, — Пригрозил Наташке Румянцевой, что влюблюсь в неё и по утрам стихи читать под дверью стану, так она мне книги из библиотеки и таскала. Она б еще и не то сделала.
— Гад мелкий, — почти с облегчением выдохнул Радин.
— Валерь Кузьмич, не тяните, — страдальчески попросил я жующего бутерброд майора, — Где она, ваша последняя лопата говна? Она же есть, я чую!
В меня было плюнуто надкусанной ветчиной. Не специально, он просто поперхнулся и выкашлял. Затем глянул на меня волком, встал во все свои два метра, подошёл к шкафу у двери, тому самому, с кобурой. Раскрыл дверцы, а затем мотнул мне головой. Мол, сюда ходи.
Мы не гордые, ветчину уберем, к товарищу майору подойдем. Ну и оху**м заодно по полной программе, день сегодня такой, Юпитер с Марсом Венеру поделили, один спереду пристроился, второй с заду...
— Мне нужен еще стакан спирта, — хрипло поведал я старому знакомому, не отрывая взгляда от того, что ждало меня в шкафу.
Вот же сссука.
Глава 3. Под стук колёс
Мне снился удивительный сон, показавшийся почти бесконечным. Как будто я переродился в параллельном мире, где СССР жив и здравствует, но вместо веселой и ненапрягающей жизни, на которую вполне мог быть обречен неглупый сорокалетний мужик в теле младенца, нудно грыз гранит наук в серой и довольно безрадостной многоэтажке, где обитала куча молодёжи. Учился, тягал гири, бегал по утрам, ходил в школу, где веселые советские школьники становились куда менее веселыми при виде моей рожи, несколько раз дрался, многократно был забираем в отделение во время вечерних прогулок по улочкам городка, имеющего странное название Кийск.
А еще я был не совсем человеком, а не активированным неосапиантом, эдакой кривой пародией на супергероев из американских комиксов. В будущем.
Бред. Исключительно детализированный, крайне убедительный и, если уж положить руку на сердце, очень печальный. Как прекрасная фея, спящая на кувшинке, и на ней же и раздавленная жирной жопой неаккуратной гигантской жабы.
«Союз нерушимый, республик свободных сплотила на веки великая Русь…»
Громкий хрип радио, ударивший по ушам, вызвал болезненный спазм в пространстве между ними, что было так внезапно, что я подскочил как ужаленный… тут же долбанувшись головой о верхнюю полку купе. И, вместо того чтобы завертеть головой по сторонам, пытаясь понять, кто я, где я, почему и как вообще сюда попал, уставился на свою ладонь. Белая кожа, синеватые отчетливые вены, редкие тонкие волоски. Ладонь не мужа, но мальчика. В смысле не сорокалетнего аудитора, а восемнадцатилетнего сопляка.