спасение… — он сделал паузу для эффекта, — Безукоризненное выполнение КАЖДОГО шага протокола. СЕЙЧАС ЖЕ. До последней запятой. Он указал толстым пальцем на Бориса. — Леонтьев. Ты отстранен от поста старшего техника. Снимаешь бейдж. Садишься вон в тот угол. — он махнул рукой в сторону самого темного угла кабинета, где валялись старые кабели. — Сидишь. Не дышишь. Не чихаешь. Не существуешь. Понял? Борис кивнул, не поднимая глаз, и поплелся к указанному месту, спотыкаясь о неровность пола. Он плюхнулся на пол у стены, поджав ноги, и снова уставился в одну точку, обхватив голову руками. Трясло его меньше — теперь это была дрожь полной капитуляции. Волков повернулся к Косте. Его взгляд был тяжелым, как свинец. — Малахов. Поздравляю. Ты теперь старший в зале на этой смене. На тебе — вся ответственность. Он сделал шаг ближе, понизив голос до опасного шепота, который был слышен даже Борису в углу — Один косяк. Один. Малейший просчет. Одно отступление от протокола — и вы оба полетите в шлюз. Без скафандров. На моих глазах. Понятно⁈ Костя почувствовал, как ледяная волна решимости смывает остатки страха и стыда. Выбора не было. Только действие. Только протокол. Он резко кивнул, глядя прямо в глаза Волкову. — Так точно, Геннадий Петрович. Понятно. Волков задержал на нем взгляд на секунду — оценивающий, без доверия, но с тенью чего-то, похожего на признание готовности. Потом резко кивнул. — В зал. Сейчас же. Я иду за вами. Начинаем сканирование. По полному пакету. И чтобы я не услышал ни одного лишнего звука, кроме докладов по протоколу. * * * Возвращение в Главный зал контроля после кабинета Волкова было похоже на выход из пыточной камеры в предбанник ада. Воздух здесь все еще был спертым, но теперь он казался легче — просто грязным и унылым, а не насыщенным предсмертным ужасом. Гул систем жизнеобеспечения снова обрел свой монотонный, почти успокаивающий ритм. Но мерцание индикатора №407 по-прежнему билось, как аритмичный пульс станции. Борис, словно приговоренный к ожиданию расстрела, побрел в указанный Волковым темный угол зала, подальше от консолей. Он скорчился там на полу, прислонившись к холодной металлической стене, обхватив колени руками. Его глаза были закрыты, но веки подрагивали. Губы беззвучно шевелились — то ли молитва, то ли повторение слов «советский… должен быть советским…». Волков шел следом, его шаги были тяжелыми, отмеренными. Он не садился. Он встал прямо за спиной Кости, у его терминала, как тюремный надзиратель. Его дыхание было ровным, но горячим