— Смерть! Смерть! Смерть!

Перед собой они толкают крестовины, установленные на телегах. Можно было подумать, что это лишь укрытия для таранов, но нет… На трёх крестовинах ветер трепал некогда белоснежную ткань ночных сорочек, обагренную кровью. Тяжелые девичьи косы волочились по земле, собирая солому, грязь, колючки…

— Сделай это, Джакомо! И твои отродья выживут! Даю тебе слово!

Я всматривался в знамёна вражеской армии и даже не понимал, что за тварь там была изображена. Какая-то дикая смесь крокодила с осьминогом.

— Папа, не надо… — прохрипел тоненький голосок с одной из крестовин. — Он врёт! Он нас не отпустит!

— Заткнись, сука!

Послышался свист, и лицо девочки-подростка рассекла алая полоса от левой брови через нос и подбородок.

Послышался отчётливый хруст. Это руки моего носителя крошили камень от беспомощности и злости.

«Какого хера происходит? Он — бессилок? Почему он позволяет так обращаться со своими дочерями?» — сонм вопросов крутился у меня в мыслях, но я был лишь сторонним наблюдателем.

— Джакомо, ты выполнишь мои требования! Ты же под клятвой, помнишь?

Кто бы ни был тем Джакомо, внутри которого я сейчас находился, но он помнил свою фатальную ошибку. Никому нельзя было доверять семейных тайн.

— Так что спускайся ко мне…

Длинные тонкие пальцы, ныне ставшие моими, принялись развязывать тесёмки на горле рубашки. Под одеждой скрывалась татуировка в области солнечного сплетения с макром алого цвета, внутри которого бесновалась чья-то сущность.

В ладонь лёг простенький стилет с длинным узким лезвием и рукоятью, перемотанной полосками кожи.

— Не стоило трогать моих детей, — стилетом мужчина сделал аккуратный надрез на левой ладони. Кровь собиралась в смерч высотой около десяти сантиметров.

— Что ты там бормочешь? — взъярился враг. — Я же могу и поторопить тебя!

Урод принялся задирать кнутом подол платья девушки лет семнадцати, висящей в кандалах на крестовине.

— Луиза, поторопи папашу… а то ведь я могу не сдержаться и приказать отдать тебя на потеху своим братьям.

Девушка плюнула в лицо своему пленителю, за что тут же получила рукоятью кнута по зубам.

Лезвие стилета вошло в грудь легко. Боли мы с Джакомо не ощутили, лишь жгучее желание отомстить, разливающееся по телу и туманящее разум. Таковым было на вкус кровавое безумие.

— Aditi! *

*(свобода — др. санскрит).

Перед глазами опустилась алая пелена, и меня выкинуло из тела.

В этот раз я оказался на краю заснеженного перевала, кутаясь в лохмотья некогда тёплого мехового плаща. Приходилось дышать на худые руки с почти детскими пальцами, чтобы хоть как-то согреть их. Пар валил во все стороны. Мороз трещал в горной тиши, а где-то внизу у подножья перевала пылал одним ярким пятном город. Зарево стояло такое, что тёмный дым расплывался волнами по всей низине. Запястья, перемотанные тряпицами, ныли, сквозь них продолжала сочиться кровь.