Скажете, сюр и гротеск, из разряда анекдотов о гордом партизане, не выдавшем свою важную партизанскую тайну на допросе в гестапо исключительно по причине того, что он ее никогда не знал? Только вот какая небольшая неувязочка в подобном заявлении: все дело в том, что расположение той базы, местом расположения которой интересовался у меня представитель спецслужб, я отлично знал! Как знал и то, что в данный момент там скрываются Дианка и Маринка, носящая под сердцем второго нашего общего с ней ребенка. Первый, Максим, тоже скрывался там же, как и две дочки-близняшки, Дашка и Ксюшка, которых родила мне Дианка пять лет тому назад.

— Молчишь? — Снова обратился ко мне Мартин Сергеевич, раздраженно кривя свои тонкие губы. — Ну, что ж, тогда не взыщи. Ради безопасности Руси мы вынуждены поступить так. Герасим, приступай.

И пришла БОЛЬ! Докрасна раскаленный железный прут шкворчал на моей груди, источая обильный белый дымок и аромат печеного мяса, а я орал, срывая голос, не в силах провалиться в желанное небытие.

— Не надейся, Иван, тут установлена особая система артефактов, так что уйти от нас в беспамятство у тебя не получится. Но все же мы, с Герасимом, вовсе не звери, достаточно сообщить нам, где скрываются изготовленные тобой химеры, и боль прекратится, — каким-то даже немного скучающим голосом уведомил меня, сквозь ткань надушенного платочка Мартин Сергеевич, когда докрасна раскаленная железяка на моей груди достаточно остыла и была снова помещена на угли жаровни.

— Нет… — практически прошептал я сорванным горлом, сам не понимая, к чему относится это «нет». К тому ли, что я отказываюсь говорить, или и вовсе заклинаю взбесившуюся вдруг практически совсем не иллюзорную реальность от повторения этой нестерпимой боли.

— Зря упорствуешь, у нас начинают говорить все, — увещевал меж тем меня мой главный мучитель. — Разница только в том, успеешь ли ты это сделать до того, как твоему телу будут нанесены неисправимые повреждения, или уже после, превратившись в кровоточащий и бесполезный кусок мяса. Решать тебе. Минут пять, пока греется инструмент, у тебя для размышлений еще есть.

А у меня в голове царил страшный раздрай. Одной половиной сознания, слабой, и расположенной где-то далеко-далеко, я четко осознавал, что это все не всерьез, и желал скорейшего прекращения пытки. Другой половиной, в этот момент бывшей для меня реальным настоящим, никак не мог согласиться, чтобы вместе со мной под удар попали мои близкие. А еще, где-то на стыке между этими двумя шизофренически раздвоившимися личностями, зародилось и крепло сомнение: а в самом ли деле это всего лишь искусственные ментальные картинки пыток, созданные для меня, в моей голове, африканским артефактом. Слишком многое в этой иллюзорной реальности указывает на то, что все тут вовсе не так просто. Постаревший СБшник, целый пласт воспоминаний в моей голове, которых до этого у меня не было…. А не будущее ли это? Ну, или, помня никем не доказанный постулат о том, что наше будущее еще не определено, один из вариантов будущего. В любом случае, даже если есть всего один процент вероятности того, что этот человек, прикованный к стене, — настоящий будущий я, открыть место расположения моей семьи я уж точно не могу….