— Строго ты с ними, Иван Алексеевич, — скупо улыбнулся я. — Эдак рвение к службе недолго и потушить.

— Если «рвение» от такого потухнет, — парировал командир фрегата, — то его считай и не было!

— Тоже верно.

— Кое в чем наша молодежь, впрочем, права, — продолжил он, когда мы перебрались в салон. — Защищаться в Талиенване будет сложнее. Разве…

— Что?

— Поставить форт на вот этом перешейке.

— Цзинчжоу?

— Дивлюсь, Константин Николаевич, откуда вам так хорошо известны местные названия? Язык ведь сломаешь!

— Ничего. Мы русские ко всему можем приспособиться, в том числе и к чуждым названиям. Рано или поздно перекрестим на свой лад…

— Вы все-таки намерены отобрать у Цинской династии их родовую вотчину?

— А почему нет? России необходимо укрепиться на Дальнем Востоке, а для этого нужны земли. Все, что нашими общими усилиями присоединено к России, разумеется, важно и хорошо, но вместе с тем категорически недостаточно. Устье Амура и Приморье, как ни крути, почти сплошная тайга. Сахалин, Курилы и Русский — оторванные от метрополии острова. А вот практически безлюдная Маньчжурия, в особенности южная, с ее благодатным, но не слишком жарким климатом и обилием подходящих под запашку земель, должна стать основой для русской колонизации.

— Боюсь, что китайские богдыханы вряд ли согласятся мирно передать нам их. Все же тут их родина с могилами предков.

— Вот уж чье мнение меня совершенно не интересует. Правители из Маньчжурской династии сами виновны в сложившемся положении, а их бездарное правление очень скоро будет стоить им престола… Что улыбаешься?

— Нет, ничего-с, — согнал усмешку с губ Иван Алексеевич.

— Странно слышать это от представителя царствующего дома?

— Это вы сказали, — попытался проявить несвойственную ему дипломатичность Шестаков.

— Брось. То, что я сын одного императора и брат другого, не лишает меня возможности мыслить. Мир меняется вне зависимости от наших желаний или предпочтений, и горе тем, кто не сможет приспособиться к сложившимся условиям.

— Вы говорите о конституции? — осторожно поинтересовался капитан первого ранга.

— Далась вам эта конституция, — отмахнулся я. — Многим, смеющим называть себя мыслящими, людям в России отчего-то кажется, что, если в нашем богоспасаемом отечестве появится документ с таким названием, а в придачу к нему парламент, дела сами сразу же волшебным образом пойдут на лад. Чиновники перестанут лихоимствовать, министры творить глупости, а разбойники всех видов оставят свое гнусное ремесло и повсеместно обратятся к Богу.

— Не верите в прогресс?

— Отчего же, верю. Не менее чем в единого отца вседержителя и прочая, и прочая. Вот только, как сказано в писании — «Вера без дел мертва»![1] Так и тут, дорогой мой Иван Алексеевич. Чтобы построить на земле если не царство божие, то хотя бы разумно устроенное общество, надобно долго и тяжело трудиться. А наши либералы ждут, что по объявлении всеобщей свободы все тут же устроится само собой. Волшебная рука рынка, мать его…