Отбывая назад в Петербург, августейший братец подложил мне очередную свинью, оставив канцлера формальным главой нашей делегации. Не со зла, конечно. Просто, чтобы я по молодости и неопытности не наломал дров. По-хорошему, наверное, следовало отказаться и с гордым видом покинуть Копенгаген, но я не смог бросить дело на полпути.

— Ваше императорское высочество, — скорбно вздохнул глава нашей дипломатии. — Нам надобно поговорить.

— Слушаю вас, Александр Михайлович, — впервые назвал я канцлера по имени отчеству.

— Э… — немного растерялся тот, явно не ожидая подобной вежливости от «славящегося» своей грубостью великого князя. [3]

— Нам давно следовало потолковать по душам, да все как-то не получалось. То мне недосуг, то вы далеко. А между тем мы должны делать одно дело, от результатов которого зависит, не побоюсь этого слова, жизнь и благополучие всех семидесяти миллионов подданных Российской империи. Наших с вами соотечественников.

— Все так, но…

— Вы, верно, хотите спросить, какого черта я это сделал?

— Что? Нет… то есть, да. Именно это и как раз в таких выражениях! Зачем?

— Очень интересный вопрос, на который я дам вам простой ответ. Потому что у меня не было иного выхода.

— Разве?

— Ну, разумеется! Вы со мной сотрудничать отказались, а самому мне с таким зубром, как Дизраэли, никак не справиться. Я, знаете ли, военный, а не дипломат. Мне с ним в подковерных играх не тягаться. Поэтому единственным способом стало изгваздать англичан грязью, чтобы никто не стал заключать с ними альянсов хотя бы из опасения измазаться.

— Вы серьезно на это надеялись?

— Больше того, — усмехнулся я. — Уверен, что, по крайней мере, на этот раз моя задумка сработает. Англичанам будет крайне некомфортно от того, что под их окнами будут постоянно собираться противники рабства.

— А они будут?

— Конечно. Я же им заплатил!

— Бог мой, — схватился за голову дипломат. — Я, наверное, слишком стар, и не могу принять ваших действий. Но почему вы думаете, что все это сработает?

— Полно, Александр Михайлович. Вы двумя годами моложе моего отца, а он был весьма бодр и правил еще долго, если бы его не убили.

— Что⁈

— Что слышали! Император Николай был отравлен, и следы этого отвратительного преступления тянутся в Лондон.

— Это серьезное обвинение!

— Которое к тому же нельзя будет предъявить официально. Во всяком случае, в ближайшее время. Но мы с братом знаем, кто это сделал, и англичане знают, что мы знаем. Вот такие наши с вами дела, дражайший канцлер. Что же касается прозвучавших обвинений, то… вы слышали, что пишут о России в британской прессе? Какими словами нас, то есть русских, кроют в парламенте? Так что я всего лишь ответил им той же монетой.