— Павел Дмитриевич, дорогой, — любезно встретил я его. — Знаю, виноват! По правилам я должен был прежде всего прибыть к тебе и представиться, да только совсем закрутился.

— Что вы, ваше императорское высочество, — немного растерялся от моего напора граф…

— Полно, это в Петербурге я высочество. А тут совсем как частное лицо, обычный путешественник.

— Увы, — успел сориентироваться посол. — Человеку вашего происхождения невозможно быть всего лишь частным лицом.

— Верно сказано, Павел Дмитриевич! Мне и не дали. Сразу после обеда Наполеон завел со мной разговор о судьбе Италии, а затем и всей Европы. По всей видимости, пытался прощупать мое мнение.

— Позволено ли мне будет спросить, что вы ответили?

— Да ничего конкретного. Сказал, что ничем кроме флота не интересуюсь, а на Италию мне плевать. И если он хочет знать мнение моего брата, так пусть у него и спросит.

— Умно! А была ли при этом императрица Евгения?

— Нет. Мне вообще показалось, что он ждет, пока её величество покинет нас.

— Так и есть. Евгения имеет большое влияние на мужа и не стесняется вмешиваться в высокую политику.

— Даже если ничего в ней не понимает?

— Я бы сказал, что в таких случаях в особенности.

— Понятно, еще одна красивая дура! — невольно вырвалось у меня.

— Увы.

— И что же она хочет?

— Боюсь, этого не знает даже она сама. В ее прекрасной головке весьма причудливо смешиваются идеи бонапартизма, легитимизма и ультрамонтанства.

— А это еще что?

— Если коротко, ультрамонтаны — радикальные католические клерикалы, выступающие за главенство Папы Римского над всеми церквями, а также светскими государями.

— Чудны дела твои, Господи! Впрочем, пусть об этом болит голова у ее мужа. Нам же следует сообщить в Петербург, что Наполеон желает вышибить австрияков из Северной Италии и готов расплатиться с нами за нейтралитет Галицией.

— Да плевать ему на Италию, ваше императорское…

— Павел Дмитрич, давай по-простому, без титулов! В конце концов, не зря же я тебя в сад вызвал. Ей богу, обрыдли все эти церемонии!

— А я уж думал, вы, Константин Николаевич, остерегаетесь чужих ушей.

— И это тоже. Так что там с Италией?

— Видите ли, по моему глубокому убеждению, все эти итальянские дела для французского императора не более чем повод пересмотреть положения Парижского мира 1814 года. Он, и надо сказать не без основательно, считает Францию несправедливо униженной и лишенной своих исконных территорий. Поэтому возвращение Савойи и Ниццы для него всего лишь первый шаг в сторону естественных границ.

— А естественные границы в его представлении проходят по Рейну?