А где-то солнце встаёт,

Цветы расцветают,

В небе клином летит

Журавлиная стая,

Я с любовью пишу —

С днем рождения, родная…

* * *

— Боже, как хорошо, — выдохнула Милана, примостившись на моей обнажённой груди.

Дело в том, что эту писаную красавицу я вчера после ресторана провожал-провожал, и так допровожался, что мы оказались в моей комнате на базе в Тарасовке. Причём весь последующий процесс сближения мужчины и женщины произошёл как-то очень просто и буднично, словно мы с мороза зашли послушать музыку или посмотреть телевизор.

— Скажи, а о чём вы договорились с Юрием Михайловичем? — промурлыкала манекенщица.

— Практически обо всём, — хмыкнул я и посмотрел на часы, стрелки которых указывали на 6 утра.

За окном стояла непроглядная темень, характерная для поздней московской осени. До автобуса, что должен был отвезти команду в аэропорт «Шереметьево» оставалось ещё три с половиной часа. А вчерашний праздник остался в моей памяти песней «С днём рожденья, родная», так как её со сцены по заявкам гостей ресторана исполнили несколько раз. Затем были: сцена ревности в исполнении бывшей танцовщицы Маши и безрассудный поступок Юрия Гаврилова, который бросил фужер в большое гардеробное зеркало, разбив и то, и другое. Уже на улице он признался, что увидел там, в отражении, нечистую силу и пообещал целый год не пить. «И слава Богу», — обрадовался я тогда.

— Значит, скоро у тебя появится трёхкомнатная квартира в центре Москвы и свой собственный «Мерседес»? — благоговейно прошептала Милана.

— Не знаю, — улыбнулся я. — Товарищ Чурбанов меня спросил: «хорошо ли я его понял?». И я ответил, что в целом ход его простых мыслей мне ясен и понятен.

— Не поняла? — опешила девушка, с лица которой моментально слетела очаровательная улыбка. — Ты отказался от квартиры, машины и денег?

— Почему отказался? — пожал я плечами. — Я просто решил, что пока квартира, машина и деньги подождут. Кстати, квартира у меня и так есть, а остальное постепенно приложится.

— И тебе не страшно? — пролепетала она. — Ты ведь пошёл против очень сильного и влиятельного человека.

— Подумаешь, высокородная особа, — усмехнулся я. — В КГБ на товарища Чурбанова давно уже лежит толстенная папка с компроматом. Вот и представь, что с ним станет, когда товарища Брежнева не станет.

— Ну, ты и псих, — захихикала Милана и принялась осыпать моё лицо своими поцелуями.

* * *

— Никон, ты что, псих? — рявкнул на меня Николай Петрович Старостин, когда я с двадцати метров саданул по воротам Алексея Прудникова с такой силой, что перекладина, в которую угодил мяч, жалобно завыла. — У нас остался последний вратарь! Соображать же надо!