Запомнил форму.

Увернулся от доски, которую волок прихрамывающий босой мужик с тоскливым выражением на лице.

Придержал за локоть симпатичную девушку в летнем платьице в цветочек. Та капризно дернула плечом, едва глянув в мою сторону. Понятно, ее платьице и завитые локоны предназначены вон для тех парней в пузатеньком кабриолете, определить марку которого на глаз я сходу не сумел. Бравые эсэсовские офицерчики в отглаженной форме. Что ей какой-то там унылый очкарик-оборванец в самом деле…

Поток людей вынес меня на площадь, заполненную народом.

Арки гостиного двора, прилавки, собранные из чего попало, среди черных проплешин недавних пожаров. Разрушенное и целое, все вперемешку. Немецкие солдаты обступили бабулю в платке. Та бойко трещит по-немецки, мол, нашли чем удивить, ребятишки. Были тут уже ваши, только в тот раз я была молодуха с сиськами торчком.

Это в какой, интересно, прошлый раз? В первую мировую?

Надрывался в середине регулировщик, выкрикивая немецкие команды.

Голосили зазывалы.

Из матюгальников неслась бравурная музыка.

Троица симпатичных девчонок с букетами цветов спешит куда-то, сверкая задорными улыбками.

Стайка чумазых пацанов в подворотне воровато зыркает глазами. Что-то эта шпана явно затевает…

«Надо же, будто и не война вовсе…» — я подпер плечом стену какого-то дома в тени дерева и выдохнул. Жарища, трындец, конечно… Взмок уже под этой робой своей, как мышь.

Сначала думал, что рядок полулежащих людей на другой стороне улицы — это просто работяги какие-то отдыхают. Тем более, что другой отряд таких же копался в пожарище, оставшемся от торговых рядах, растаскивая в стороны обгорелые деревянные балки.

Бл*яха…

Дядь Саш, а ну собрался! Умилился он, девок с цветочками увидел, слюни распустил!

Забыл, куда пришел что ли?

По распахнутому глазу ближайшего ко мне тела ползла жирная зеленая муха. Соседний лежал, свернувшись каралькой, чуть ниже сползшей кепки в виске зияет черная дырка.

Десять трупов, в сторону которых аборигены старательно не смотрят. Галдят, торгуются, товары свои рекламируют.

— Слыш, мать, а эти… Кто? — вполголоса спросил я у старушки с корзинкой, пристроившейся в том же теньке, что и я.

— Неместный что ль? — отозвалась бабка.

— Ага, только пришел, — покивал я.

— Так они неделю уж почти лежат, их немцы убирать не разрешают, — бабка вздохнула и покачала головой. — Семнадцатого расстреляли. Соладтика ихнего нашли убитого, в колодце. Сказали, что ежели убивца не выдадим, то… — она пожевала бледными губами и снова вздохнула. — Вот видишь, как оно получилось? Похватали, до кого дотянулись, и расстреляли. Командир ихний сказал, что ежели кто тронет тела, то рядом ляжет. Аграфена, подруженька моя, убивается. Внук там ведь ее лежит. Вон с того краю в синей рубахе. Пятнадцать ему всего, какой из него убивец?