— Молодой ведь, пацан еще был священник, жить да жить, — сказал я.

— Думал бы головой, жив бы остался, — огрызнулся Степан. — Слышь, ты… Как тебя там… Подними мне голову, посмотреть хочу, что за рана.

— Так темень, не увидишь ты ни черта, — я не пошевелился. Помогать еще этой гниде. Мне даже добивать его не хотелось. Да и вообще шевелиться. И слушать его тоже не хотелось. Бл*ха, пацаны невиновные из-за него полегли. Из-за дурацких золотых ложек-вилок.

— Закурить дайте, — почти нормальным голосом сказал Степан.

— Курить для здоровья вредно, — сказал я, все еще не шевелясь. — Легкие от этого, говорят, портятся.

— Не тебе меня судить, выродок красный! — зло прошипел Степан. — Ты ничего обо мне не знаешь! Моя семья была богатой, у нас был дом на Фонтанке и два магазина. Они все отняли, все! И газетенку свою вонючую на моих станках печатать взялись. Да я бога молил, чтобы наш поезд, где мы вповалку спали, через границу прошел! Да у меня… Да знаешь, я что…

— Поберег бы ты силы, Степа, — сказал я. — Может до рассвета хоть дотянешь, солнышко в последний раз увидишь.

— Закурить, говорю, дайте! — с надрывом произнес он. — И не Степан я, знаешь же!

— Честно говоря, дядя, мне вообще все равно, как тебя на самом деле зовут, — сказал я. — Буду только рад, если ты так и сдохнешь тут безымянной… Тварью.

Думал сказать «собакой», но потом устыдился перед всеми в мире песиками. Ничего общего не было у этого псевдо-попа с вернейшими созданиями. Даже свиньей его называть не хотелось. Перед хрюшками совестно.

А его, как назло, прорвало. Торопливо, путаясь в словах, он принялся говорить. Клял, на чем свет стоит, советскую власть, которая все у него отняла. То блеял обиженно, то рычал, что они все равно все сдохнут, что фрицы тут камня на камне не оставят, и поделом всем будет. Ныл про какую-то Зинаиду, которая отказалась с ним бежать за границу и выбрала, сучка, какую-то краснопузую сволочь. Отца Степана помянул матерно. Вообще непонятно за что. Обозвал дураками пустоголовыми комсомольцев, которые полегли по его милости. Доминику вспомнил, хотя по имени и не назвал. Только «польская шлюха», но по контексту было понятно, кого он имеет в виду. Как я понимаю, Доминика его вытащила из запоя не то в Таллинне, не то в Риге, пообещала, что поможет разбогатеть. Но он умный, он сразу смекнул, что на этом деле можно разжиться. Наплел ей сказок про верность и преданность, а сам с самого начала знал, что кинет. Потому что одно дело — янтарная комната, за которую может заплатят, а может и нет. Но ежели в этом деле измажешься, то прятаться потом придется по разным щелям, потому что и русские, и немцы тебя искать будут. А золотишко бесхозное — другое дело. Кто эти ложки-вилки считать будет?