А после отмывания наших ручек и ножек силами друг друга в старой пожелтевшей ванне, мы были неожиданно огорожены:

— Идите погуляйте, пока погода хорошая.

— На улицу?

— Да на улицу. А куда ж еще? Ну не в театр же!

— Одним?

— Конечно, я пока вам суп сворю.

Уточнять то, что мы раньше никогда и ни где не гуляли, да вообще прогулка для нас всегда праздник и по случаю праздника, мы не стали, а просто пошли гулять во двор, куда нас и посылали гулять. Разрешили? Делаем! И нам в радость, и пред бабкой не маячить лишний раз, отвлекая и смущая.

Пошли… Вдвоём. Сами. Одни. Без сопровождения. Без взрослых… С разрешения! А не тайком…

Правда нюанс — бака предупредила, чтобы мы гуляли только во дворе, только тут, чтобы она нас с кухни видела. Никуда больше не уходить, не убегать, не прятаться. Так что мы, пусть и были одни, но как бы и нет, а по присмотром.

А поскольку зона действия столь сильно ограничена, а время, пусть и тоже, но не так — только до обеда, решили по одолевать местные гимнастические снаряды. Вещи, пусть и сильно ржавые, но целые, и не выглядящие так, как выглядела та детская площадка, над которой мы открыли и закрыли разлом в пространство Хаоса.

— Знаешь сестра, — проговорил я, морщась глядя на ржавый турникет, и сестренку, к нему прицеливающеюся, — боюсь что эта штука тебя тупо не выдержит.

— Думаешь? — похлопала она глазами.

Подпрыгнула, схватилась за палку, и упала обратно на землю, с железкой в руках. Я стал ржать, она чесать репу, удерживая полутораметровый дрын одной рукой.

— Слушай, я не настолько тяжелая! — слегка обиделась она, видя как я сгибаюсь пополам от смеха.

А я упал и начал кататься, оглашая округу диким ржачем.

— Не, ну серьёзно! — сказала она, а сама улыбнулась, — Я обижусь! — а сама тянет губы, не в силах сдержать улыбки. — Да что⁈

— Хах, -ха-ха. Хах… — постарался отсмеяться я, и взяв себя в руки, поднялся на ноги и указал сестре на палку рукой, — Посмотри на концы.

Она посмотрела на концы железки… неровные, в следах сварки от многочисленных ремонтов, в кусках металла, вырванного «с мясом» из самих столбиков, грязные, и еще и намазанные чем-то розовым, мерзким, текучим и жутко липким.

— Что? Не понимаю! — скривилась она, силясь стереть с пальцев эту бяку обо что-то.

Обо что-то, кроме одежды! Родители нам с собой выдали только трусы и носки запасные! Да пижамки на ночь. Более ничего не дали за ненадобностью — всего ж на два дня!

— Они… она… — проговорил я, опять начиная ржать,

И выдал в одну реплику суть истерии:

— Перекладина на жувачку была приклеена!

И больше не смог удерживать рвущийся наружу дикий ржачь, начав кататься по земле, плача от смеха. Тут и вид палки, и способ её «крепления» и вид сестры с этой палкой! И даже её реакция на мой смех! Кажется, пирожки были с чем-то не тем… или пошли не в то горло.