А поскольку мы устали побольше части лишь физически, сбегав на десять минут в материальный мир и покушав, дальше мы стали тренировать совсем иной навык. Еще более нужный, чем умение прыгать с высоты — контроль манопокрытия кожи. И в этом деле я как раз-таки шарю! Не неплох, не разбираюсь, и тем более не гуру-профессор! А просто — шарю. Но сестре хватит и этого.

— Сестренка, ты делаешь ману агрессивной, — разъясняю я ей за вопрос почему её мана может ранить других, и разрушать предметы без маны, при ношении постоянной защиты на теле, — делаешь её чуждой всему! Она у тебя… словно тысячи наконечники копий! Что ходят туда-сюда словно зубы пил, и перерезают все, до чего могут дотянутся. — нашел я подходящее сравнение для объяснения ситуации, — постарайся успокоить и их, и сделать… словно панцирь из сложенных друг к другу наконечников копий! Прижатых так плотно, чтобы нельзя было об лезвие порезаться, и меж них протиснутся.

И вот с порезаться как раз-таки возникли проблемы. «Прижать и успокоить» она еще хоть как-то может, пусть это и требует от неё огромных усилий и концентрации, но вот заставить не резать — нет. И получалась какая-то немного странная и парадоксальная вещь — если просто коснутся её щечки, ничего не будет. А вот если провести по щечке… предмет, которым проведешь, будет искрошен… просто в пыль! Я делал это веточкой мертвого дерева, но не хочу даже думать о том, что станет с человеческими пальцами, если кто-то проведет ими вот по такой вот щечке сестрички. К примеру, с пальцами родителей.

В итоге, дело застопорилось. И за отведенные нам две недели до прихода маменьки поздно вечером так ничего с мертвой точки не двинулось. Отец снова не пришел домой ночевать, ну а на следующий день — мы повторили свои занятии, но так и не добились значительного прогресса.

Даже с верёвки, без помощи пространственных техник, падали все так же кулем, что я, что сестра. Разве что при достатке высоты успевали развернутся в полете, но это другое, с этим у нас и так не было проблем. Чувство равновесия и баланса в полете словно бы часть нас самих!

Через день, вечером, наконец домой вернулся отец. Такой же уставший, как в прошлый раз, осунувшийся, и… раздавленный. Не подавленный, нет, а именно раздавленный! Словно всё уже свершилось.

И на этот раз он не стал сразу падать и спать, а отправился на кухню кушать, где, удостоверившись у матери, что дети спять, и дополнительно спросив, закрыта ли дверь, наконец начал свой рассказ о том, где он был, что делал, и что вообще там было, с той оплатой. И теми карточками.