что-то очень важное. И я понятия не имею, откуда могу это знать. Мама пожала плечами. – Что, если это как-то связано с твоим мужем? Не с тобой? Виктор даже вздрогнул. Он заглянул в зеркало и спросил: – А я-то тут при чем, госпожа Азора? Я сроду не знал никаких магов. Некоторое время они всматривались в отражение, и я видела, что Виктор пришелся маме по душе. Хорошие люди всегда друг другу нравятся. И когда все это закончится, мы обязательно отправимся в Келлеман. Пусть два клана познакомятся и подружатся навсегда. – А твои родственники по эльфийской линии? – спросила мама. – Среди них могли быть маги? Виктор растерянно запустил руку в волосы. Я и подумать не могла, что чье-то лицо способно измениться вот так сразу. Его исказило от понимания и боли, смяло черты. Казалось, Виктора ударили. – Я не знаю, – глухо признался Виктор. – Я никогда не видел ни своего отца, ни его родню. У меня в голове словно зажглась лампа, и свет выявил все детали головоломки и сложил их так, что картина стала ясна. Любит серебро. И хранит ту серебряную вещицу, которая напоминала ему… – Это не мой отец, Виктор, – прошептала я. – Это твой! * * * Виктор Все это было похоже на военный совет. Азора осторожно сняла зеркало со стены и отнесла в небольшой кабинет, обставленный по-старинному и по-гномьи основательно: дорогая вековая мебель, пейзажи на стенах, глобус, которому полторы сотни лет, не меньше. Через несколько минут к ней присоединился мой тесть Фьярви. Мы дружески поздоровались, но он бросил на меня такой взгляд, словно хотел в очередной раз посоветовать мне беречь и любить его дочь, а то за ним не заржавеет меня проучить. Отцы. Вот они, отцы. У Глории был такой – сильный, заботливый, готовый сражаться за дочь хоть с Глубинным Червем, хоть с эльфийским магом. Казалось, ему не сидится на диване рядом с женой: Фьярви ерзал так, словно хотел вынуть из кладовой свой боевой молот и броситься на выручку. А у меня был отец, державший в шкатулке пуговицу, которую когда-то выспорил у приятеля. Он оценил и любовь моей матери, и мою жизнь всего лишь в пуговицу с мундира, но она была серебряной, и он ее хранил. Это был символ его победы. И он собирался побеждать дальше. – Значит, Кавереллин – вот какая у меня настоящая фамилия, – вздохнул я. – Мать никогда не называла его имени. Я однажды спросил, кто он был, и она ответила: «Мужчина, как и у всех». Я больше не спрашивал. Ей было больно говорить, а я не люблю причинять людям боль. Азора смотрела с искренним сочувствием. Во взгляде Фьярви я