Люди шли молча. Никто уже не разговаривал, не жаловался, даже не ругался. Слова застывали на языке, превращаясь в острые кристаллы боли в горле. Мы все были заняты одним — дышать, переставлять ноги, тащить на себе груз покрытых ледяным панцирем мехов и собственную измученную плоть.

Каждую ночь мы проводили в муках. В такой лютый мороз нагреть палатку было практически невозможно, а на строительство иглу у нес попросту не оставалось сил. Сон не приносил отдыха — это был скорее провал в забытьё, из которого то и дело тебя вырывало неосторожное движение соседа или собачий вой.

Особенно тяжело стало на шестой день. Ветер поднялся, небо плотно затянуло тучами, и темнота сгущалась до такой степени, что различить в ней хоть что-то было вообще невозможно. Мы едва не потеряли дорогу к зимовью, и лишь благодаря ранее расставленным ориентирам, мы всё-таки продолжили путь в верном направлении. Я гнал всех вперед никого не жалея. Когда Паньшин вдруг обессилено опустился в сугроб, я не стал с ним разговаривать и просить подняться, а со всей злости ударил его кнутом каюра по лицу, оставляя кровавую полосу на щеке. Говорить я не мог, и он тоже, но мы поняли друг друга без слов, Игорь с трудом поднялся и пошел дальше.

Когда наконец вдалеке показались тусклые огни нашего лагеря, никто не крикнул от радости и не бросился вперёд. Мы шли молча, как тени, потому что в нас не осталось сил ни на радость, ни на слова.

Мы добрались до зимовья не людьми, а скорее ожившими мертвецами. Снег и лед облепили нас так, что лица были неразличимы. На мехах застыли целые пласты льда, бороды превратились в колючие сосульчатые маски. Выжившие собаки падали прямо там, где останавливались нарты, и встречающие нас товарищи, срезали с них упряжь, а потом на руках переносили в укрытие.

Никто не бросился к нам с вопросами — все и так всё поняли. Мы вернулись одни, и в ужасном состоянии, а значить выживших нет. Те, кто остался в зимовье, поддерживая нас под руки, завели в дом и помогали снять закоченевшие меха. В тишине было что-то страшнее любого крика.

Я упал на ближайшие нары у входа и некоторое время не мог даже пошевелиться — тело словно налилось камнем. Пальцы не сгибались, стянутые морозом губы не позволяли сказать и слова. Паншин сидел рядом, смотря на почерневшие ногти на левой руке, он отморозил несколько фаланг на пальцах. Ричард дрожал так сильно, что зубы стучали, но и он молчал. Только Тупуна не было с нами рядом, его сразу же увели инуиты к себе в жилище.

— Говорить можешь? — передо мной на корточки присел Арсений, заглядывая мне в лицо — Хоть что-то нашли?