— Революция требует жертв! — провозгласил он и раскрыл крылья для пущего эффекта. — В том числе отказа от мелкобуржуазных удовольствий!
Из стационара донёсся сонный голос. Пуховик, разбуженный хохотом Артура, послал мне по эмпатии озадаченное «хозяин?.. смех?.. опасность?.. еда?..», и я мысленно ответил «спи, всё хорошо», хотя «хорошо» тут было спорным определением.
Смех стих постепенно. Артур выпрямился, вытер глаза тыльной стороной ладони. Стыд и веселье боролись у него на лице, и веселье побеждало с большим отрывом.
— Пойду за водой, — сказал он сипло. Подальше от этого… — он кивнул на Феликса, — … трибунала.
Артур развернулся и ушёл. Шлёпанье его босых ног по кафелю приёмной затихло за углом.
Феликс проводил его рептильным взглядом, удовлетворённо щёлкнул клювом и перелетел с хирургического стола обратно в стационар. С жёрдочки донеслось последнее, произнесённое скрипучим полушёпотом:
— Бдительность, мать революции.
И затих. Стационарная дверь осталась приоткрытой, и через щель виднелись багряные отблески яйца.
Мы сидели на полу. Олеся рядом, привалившись плечом к моему. Смех ушёл, и осталась звенящая усталость, от которой все мышцы гудели.
Поцелуй сорвался. Очевидно и по вине говорящей совы с политическими убеждениями, будущего чемпиона с сушняком.
Олеся повернула голову и посмотрела на меня. Глаза у неё блестели, ресницы слиплись от слёз, и на щеках остались мокрые следы.
— Покровский, — сказала она, и голос у неё был хриплый от смеха. — Ты когда-нибудь доведёшь дело до конца? Или у тебя каждый раз будет вмешиваться попугай?
— Сова, — поправил я.
— Какая разница.
— Принципиальная. Попугаи повторяют чужие слова. Феликс генерирует собственные. Причём с библиографическими ссылками на Маркса.
Олеся тихо засмеялась и ткнулась лбом мне в плечо. Я почувствовал, как её лоб упёрся в ткань рубашки, и мокрые пряди щекотнули мне шею.
— Мне надо домой, — пробормотала она в моё плечо. — Через три часа смена. Марина убьёт, если опоздаю. Надо хоть немного поспать. Проводишь меня?
Глава 20
— Конечно, — ответил я Олесе.
Мы поднялись с пола. Олеся покачнулась, я придержал её за локоть, и она оттолкнулась от шкафчика. Свитшот сполз ей с плеча, и она одним движением дёрнула рукав обратно.
Я выключил свет в хирургии. Проверил замок на сейфе, прошёл через приёмную и щёлкнул ключом входной двери. Олеся, привалившись к косяку стояла у порога и глаза у неё закрывались сами.
На улице было тихо. Дождь кончился, асфальт блестел под фонарями, и в лужах отражалась мёртвая вывеска «Здорового Ядра». Буквы погасли, но стекло ловило уличный свет и отдавало его мутным отблеском.