— Проверил пульс на сонной — нет. Дыхание — нет. Зрачки — расширены и не реагируют на свет. Клиническая смерть. Я начал компрессии. Тридцать к двум, как ты и учил. Крикнул медсестре.

Он не просто повторяет протокол. Он думает. Анализирует. «Тридцать к двум, как учили». Эта простая фраза для меня звучит как лучшая похвала. Значит, не зря я их гонял. Не зря заставлял учить до тошноты. Что-то осталось. Что-то, что в самый критический момент спасло человеческую жизнь.

— Дальше?

— Дефибриллятор принесли через минуту. Я уже весь мокрый был — компрессии это тяжело. Подключил, посмотрел на ритм — фибрилляция желудочков. Разряд двести джоулей. Нет эффекта. Я продолжил компрессии.

Фибрилляция желудочков после инсульта — крайне плохой прогностический знак. Сердце пытается биться, но его волокна сокращаются хаотично, асинхронно. Кровь не идет. Мозг умирает с каждой секундой.

— Адреналин вводил?

— Миллиграмм внутривенно, каждые три минуты. Еще амиодарон, триста миллиграммов болюсно. Как в протоколе.

Все правильно. Все по науке.

— Сколько времени ты ее реанимировал?

Величко потупился.

— Двадцать минут. Я знаю, что это очень много. Что по всем правилам после десяти минут шансы минимальные. Но…

— Но?

— Но это же жена Игоря Степановича! Мама Мишки! Я просто… я не мог сдаться!

И он не сдался.

— На девятнадцатой минуте на мониторе появился синусовый ритм, — закончил Величко. — Слабый, редкий, но свой. Я ее интубировал, подключил к аппарату ИВЛ, и мы отвезли ее в реанимацию.

Я положил свою руку ему на плечо и крепко сжал.

— Молодец, Семен. Ты спас ей жизнь.

— Но она… она не говорит. И почти не двигается. Может, лучше было бы…

— Нет, — я перебил его резко, почти грубо. — Никогда. Слышишь? Никогда так не думай. Мы даем человеку шанс. Воспользуется он им или нет — это уже не наше дело. Наша работа — дать этот шанс. Любой ценой.

Величко молча кивнул. Но я видел, что в его глазах остались сомнения. Это нормально. У каждого лекаря они есть. Особенно после таких тяжелых случаев.

— И вообще, не переживай! — он встряхнулся, возвращая свой обычный энтузиазм. — Мы тут за тебя все прикрыли! Славик и Макс — они теперь настоящие лекари! Под руководством Киселева такое вытворяют! На прошлой неделе был пациент с заворотом кишок — так Макс сам диагноз поставил! Чисто по клинике! А Славик…

Он тараторил без умолку, размахивая руками, его глаза снова горели. Мои «хомяки» выросли. За одну неделю, в экстремальных условиях, они совершили профессиональный скачок, на который в мирное время ушли бы годы.

И я гордился ими. Чертовски гордился.