Он видел меня в работе чуть больше года. Он видел меня после операций на столе, Эфеса, после Москвы, и всякий раз безошибочно отличал усталость от беды, потому что смотреть на людей, это вторая половина его профессии, про которую не пишут в сертификате.

Я мог рассказать ему. Артём был из тех троих-четверых людей, которым такое рассказывают, он умел молчать. Но ночной разговор у реки пока не подлежал выдаче, сначала Совет, потом свои, и в этом порядке был смысл.

— Не выспался, — сказал я. — Бессонница. Пройдёт.

— Бессонница, — повторил Артём, по тону было ясно, что он не верит. — Ладно. План утверждён, пациента я подготовлю сегодня. Одно скажи, мастер.

Он поднялся, сгрёб листы под мышку и у двери обернулся.

— Если вдруг понадобится кого-нибудь интубировать за пределами больницы, ты скажи. У меня всегда есть лишний шприц. И спрашивать я умею ровно столько, сколько надо.

Он вышел, не дожидаясь ответа, за это я был ему благодарен отдельно.

* * *

К полудню Айла долетела до Москвы.

Она шла верхом, выше птичьих дорог, где воздух звенит от холода и не отдыхала ни разу, слово «сейчас» в поручениях лекаря она понимала буквально. Москва открылась ей к полудню, куполами, рекой в ледяных заберегах, Хранителя она нашла там, где он и должен был быть.

Ррык выслушал её на крыше старой типографии, ни разу не перебив, Айла передала всё так, как умела только она, разговор целиком, с паузами, интонациями, с водой без следа в конце. Когда она закончила, лев долго молчал, шерсть стояла на его загривке.

— Не сходится, — сказал он наконец. — Не с Уставом, с ним самим. Обвинитель, это протокол на четырёх лапах… на кольцах, неважно. Четыре тысячи лет он шагу не ступал без параграфа, за это его терпят, за это его слушают. Явиться ночью, лично и тайно, к смертному, без решения Совета и уведомления Хранителя территории, меня то есть, — это не нарушение приличий, сестра. Это нарушение всего, чем он сам является. Так не делает Обвинитель. Так делает кто-то другой в его коже.

— Кому докладываем? — спросила Айла. — Люмьеру?

— Люмьер вспыхнет, и к вечеру об этом будет знать вся Луна, — Ррык поднялся. — Идём к Альдо. Этот сначала думает, потом делает.

Альдо принял их в месте, которое Ррык знал и о котором молчал, в тихом астральном кармане над старым московским бульваром, где куница слушал город. Ррык доложил слово в слово, всё, что принесла Айла, и добавил своё, про протокол, кожу, про то, что так не делает Обвинитель.

Альдо слушал в полном молчании. Он ни разу не шевельнулся за весь доклад, только понемногу сужались глаза, и к концу доклада сузились до щелей. Удивления в этих глазах не было.