— Вот, — сказал Шаповалов с удовлетворением, прогноз сбылся. — Вы, молодые, всё бы вам одним махом. Резать с плеча. А я тебе скажу так, семьдесят четыре года, желтуха, всякий лишний час наркоза ей в минус. Я пойду классикой, этапно. Сначала эндоскопом через рот достаём камень из протока, снимаем желтуху, даём неделю отдышаться. Потом, на чистом фоне, спокойно забираем пузырь. Два маленьких вмешательства вместо одного большого. Консервативно. Ткани оставлю, время тоже.

— Две госпитализации, двойной риск наркоза, и между этапами она может выдать холангит.

— А одномоментно она может выдать мне всё сразу на столе. Твоей одномоментной методике сколько лет? — Шаповалов поднял палец. — Двадцать? А моей этапной, шестьдесят, и на ней выросли три поколения хирургов, включая, между прочим, тебя. Старые дороги потому и старые, что по ним доехали.

— По старым дорогам, Игорь Степанович, ездят дольше.

— Зато доезжают чаще, — отрезал мастер-целитель, и мы оба понимали, что спорим уже не о пациентке, её случай мы к третьей минуте разобрали до винтика.

Мы поспорили ещё минут десять, с цифрами, с случаями из практики, его практика была вдвое длиннее моей, зато моя была ближе к сегодняшним методикам, и посередине сошлись, этапно, по его схеме, но оба этапа в одну госпитализацию и эндоскопический этап делает мой эндоскопист на моём оборудовании, завтра же.

— Уговорил, — Шаповалов собрал снимки в папку, довольный, потому что по сути вышло по его. — Оборудование у тебя, не спорю, лучше. Голова тоже ничего, только торопливая.

У двери он остановился, его голос сменился с профессорского на другой, которым он говорил редко и который я ценил.

— Как Ника? Шевеления как?

— Всё штатно, — сказал я. — Всё хорошо. Растём, толкаемся, на той неделе плановый приём.

— Ну и славно, — сказал Шаповалов. — Её обними там от меня. И это. Береги.

Он развернулся.

— И вот ещё, — Игорь Степанович взялся за ручку двери. — Ты когда её на приём поведёшь, на плановый, возьми меня третьим. Не потому, что я вам нужен. Потому, что мне так спокойнее, старый я стал, привязчивый. Она мне за те недели, считай, дочкой сделалась.

— Возьму, Игорь Степанович. Она будет рада.

Он вышел, ворча под нос что-то про торопливые головы, я вернулся к бумагам спокойный, насколько был способен в этот день.

К вечеру день выровнялся и почти убедил меня, что он обычный. Операция прошла чисто, обход штатно, Айла, по моим прикидкам, уже доложилась в Москве, и тревога ночного берега осела на дно, как оседает муть в отстоявшейся воде: не исчезла, но дала работать.