Но отказаться было невозможно, да и глупо. Новый статус давал рычаги. Наркоматы, парторганизации, директора заводов, военные управления — все они гораздо лучше понимали печать ЦК, чем умные доводы.
Просто за каждый рычаг приходилось платить.
Сталин, кажется, прочёл часть мыслей по лицу.
— Не радуетесь.
— Думаю, как соответствовать.
— Я за вас ужэ подумал. Вот, возьмите!
И протянул мне красную папку. На ней не было ни самолётов, ни метро. Только сухая надпись:Конституция .
— И ещё одно дело. Новая Конституция. Вам надо включиться. Страна изменилась. Классы изменились. Надо закрепить победы социализма. Надо дать миру понятный текст. Враги говорят, что у нас диктатура без прав. Мы покажем права. Они говорят, что рабочие и крестьяне у нас ничего не решают. Мы покажем советскую демократию! Народ должен понять, враг — подавиться.
— Что именно требуется от меня?
— Предложения по образованию, науке и технике. Ну и оборона.
Я посмотрел на папку.
Конституция тридцать шестого года.
В моей памяти она стояла странным памятником. Самая демократическая бумага в самой недемократической реальности. Витрина, отполированная до блеска, за которой шли аресты, страх, показательные процессы и аппаратная мясорубка. Я мог сколько угодно знать будущее, но сказать это вслух было нельзя. Да и не в этом была задача.
Меня только что повысили и тут же отправили красить фасад.
Но иногда в фасад можно заложить арматуру.
Глава 8
Несмотря на новое задание, я все еще чувствовал, что по теме аэродинамической трубы мною сделано далеко не все.
Нет, на бумаге всё уже выглядело прилично: Бочаров дал предварительный наряд, цемент обещали, арматуру частично нашли, бригаду должны были перебросить. Но я-то знал, что пока не посмотришь, что происходит «на земле», все равно не поймешь, что там реально твориться. Поэтому следующим утром я огорошил Устинова заявлением:
— Дмитрий Федорович, я думаю, надо бы нам съездить на место. Что-то на душе тревожно!
— В ЦАГИ? — уточнил тот
— На стройку.
Ехали без лишней свиты. Мой Студебекер летел через весеннюю Москву, наконец-то почти полностью покрытую асфальтом. Мимо проплывали кучи грязного снега у тротуаров, доски над весенними канавами, грузовики с кирпичом, лошади, рабочие в ватниках, трамваи, люди с портфелями и многочисленные московские стройки.
У ворот стройки ЦАГИ нас встретил инженер Селиванов, надзиравший за строительством: молодой, худой, с красными глазами и папкой под мышкой.
— Ну, как тут у вас дела? — вместо приветствия сразу спросил я. — Сдвинулось ли с мертвой точки?
Он начал докладывать прямо на ходу: