— Сделаю все, что в моих силах, — ответил я Лешраку. — Врать не буду. Не обещаю, что ни одна тварь не выйдет, потому что я не всемогущ. Будем надеяться, что три дня простоим тихо. А если не повезет, то чего уж там, костьми лягу, но не пропущу. Уж больно нам твоя помощь нужна.

Дед смотрел на меня снизу вверх довольно долго.

— Вот это ты хорошо сказал, — прокряхтел он. — «Лягу, но не пропущу». Старые слова. Такими просто так не разбрасывались. Я таких лет двести не слыхал.

— Слова как слова.

— Э, нет.

Он поднял посох и постучал им по снегу возле моего ботинка. Снег под ударом дрогнул, и мне в подошву толкнуло что-то глухое, идущее из глубины, куда мороз не достает.

— Лес их запомнил.

От этого «лес запомнил» у меня кожа мурашками слегка покрылась, и я вдруг очень ясно понял, что только что при свидетелях подписал бумагу, которую отменить уже нельзя.

Он повернулся и зашаркал в сторону от тропы, к трем сросшимся елям.

— Ступай, егерь. И слушай корни.

— Да как я их слушать-то буду? — крикнул я вслед. — К земле припадать, что ли? У меня ж ухо самое обыкновенное!

— Услышишь, — донеслось из синевы.

Я стоял и провожал его взглядом. Маленькая сгорбленная фигурка в мухоморной шляпке доковыляла до крайней ели, обошла ствол по дуге и скрылась за ним.

И с другой стороны уже не показалась.

Только шаги остались. Мягкое шарканье и тихое чмоканье посоха в снегу, будто дед все так же идет себе своей дорогой. Звук отдалялся, делался тише, тише, а потом растворился в вечерней тишине совсем.

Я постоял еще немного, глядя на пустой снег между стволами, где не осталось ни единого следа.

Так. Ладно.

А теперь, Егор Дмитриевич, будь любезен, объясни-ка сам себе, как ты собираешься отсюда выбираться. Сюда тебя вез медведь, вез часа полтора, в обход Каменных Падей, через такой бурелом, где ни просеки, ни приметы. Медведь испарился. Солнце село. Фонаря нет. Компас в бункере, потому что кто ж его берет на медвежий горб. До рубежа по прямой верст десять, а по здешним завалам все пятнадцать, и это если я верно взял направление, в чем я лично сильно сомневаюсь.

Я вздохнул, поправил ремень автомата и развернулся, чтобы идти обратно тем путем, каким пришел.

Развернулся и встал.

В десяти шагах передо мной, за реденьким сосняком, лежал ровный расчищенный склон. Внизу тускло светилось панорамное окно смотровой. Над бетонным козырьком горела дежурная лампа под жестяным колпаком, и в ее свете кружилась редкая снежная пыль. Слева поднималась мачта с антеннами. От двери шлюза к дровяному навесу тянулась протоптанная моими же ботинками тропа.