— Иди сюда, и я расскажу тебе!

И снова смех.

— Как ты думаешь, как они умирали? Кто первый? Сделала ли она что‑нибудь для твоих братьев и сестры? Убила самого младшего и скормила остальным? Или поила их собственной кровью, прежде чем умереть? Не хочешь узнать?

Дверь дома резко распахнулась, швырнув подпиравший ее снег в Лавиани. Она задохнулась, колючие льдинки ударили по щекам, оставляя на них мелкие розовые царапины. Машинально сделала шаг назад, но сугроб мягко держал ноги, и сойка, потеряв равновесие, упала на спину, погрузилась в ледяной саркофаг, забарахталась, пытаясь выбраться, но ее засосало точно в болото, накрыло темными ладонями, и женщина вскочила, хватая ртом воздух.

Зима исчезла, на открытой веранде светило мягкое солнце, и летний воздух, наполненный ароматами мяты, руты и шалфея, пьянил ее легкие. Шпили Рионы, амарантовые, лазурные и бледно‑васильковые, сверкали прямо перед ней, пытаясь дотянуться до редких облаков.

Лавиани увидела свои руки: морщин на них совсем не было, как и двух приметных, пусть и тонких шрамов. Надо полагать, волосы у нее тоже сейчас не такие белые, как обычно. Ей хватило нескольких секунд, чтобы понять, где она оказалась. И со смесью ужаса и неверия она уставилась на мольберт, за которым скрывался человек, рисовавший портрет.

Ее портрет.

Она начала отступать, молясь сама не зная кому, чтобы на нее не посмотрели, и только сейчас ощутила, что ее ноги босые.

Как в тот вечер.

Он все же выглянул из‑за картины, и между его бровей появилась складка.

— Эй? Ты чего?

Лавиани заставила себя поверить, что нельзя вернуться в прошлое. Что это еще одно наваждение. Мерзкая шутка демона, копающегося в ее голове. Она знала, что мужчины не существует, но не могла отвести взгляда от его глаз.

Ярко‑синих. Как у сына.

Он, приподняв кисть, посмотрел на ее руку:

— Зачем тебе это копье?

— Я… — Ее голос дрогнул. — Я сейчас вернусь.

Сколько себя ни убеждай, сойка знала, если он попросит остаться, она не сможет отказать. Хотя уверена, что это — сон. Хуже сна. Но даже несмотря на всю свою волю, она захочет остаться здесь.

А это означало лишь одно — ее проигрыш и победу шаутта.

Поэтому Лавиани бежала по пустым, утонувшим в оранжевом свете залам, не оглядываясь, и смех демона многоголосым эхом подталкивал ее в спину.

— Подумать только, таувин! Ты и художник?! Умопомрачительно смешно! Младший отпрыск благороднейшей семьи Треттини и тухлая треска! Вы были бы прекрасной парой! Ах да! Ничего не вышло. Что же произошло? Этот яд… ай‑ай. Как не вовремя. Говорят, он высморкал легкие через свой нос и умирал в агонии несколько недель. Почему же ты не была рядом в те дни?