Так ничего и не решив, я дождался остановки поезда и первым вышел на перрон родимой станции Лобня.

* * *

Дом, милый дом! Так писали в мультике про паскудную мышь и несчастного кота, который нам показывали в ленинской комнате. Издевались над нами так. Двухэтажная халупа, стоявшая на улице 40 лет Октября, одной из тысяч улиц с таким названием. Их клепали к каждому юбилею революции, и ведь не удивлял никого беспредельный идиотизм этой ситуации. Дом, в котором я жил, если и не был ровесником того славного события, то уж войну точно застал весьма неновым. Старый, дряхлый… Два этажа, выложенные из шлакоблока с деревянными перекрытиями, полные клопов и тараканов.

Я поднялся по скрипучей лестнице и сунул ключ в раздолбанный замок. Он поломался для вида, но пропустил меня в юдоль, где я провел свое счастливое детство. В нашей квартире было три комнаты. Если считать от туалета, то в первой жили мы с мамой, а во второй жила Зойка с мужем и двумя детьми.

Зойка была мечтой моего детства, обладательницей сисек пятого размера и влажных коровьих глаз. Ее считали самой красивой девчонкой на районе. Она была года на четыре старше, и меня, сопляка, в упор не замечала. Уже в шестнадцать Зойка встречалась с Витьком из соседнего подъезда, честно дождалась его из армии, и как писала мне мама, родила ему двоих детей-погодков. Она работала медсестрой, он — водителем автобуса. Мужичок, само собой, побухивал после смены и сбегал от нее в гараж, где надрачивал свою копейку, вылизывая ее с остервенением мартовского кота. А она брала дополнительные смены, чтобы хоть как-то свести концы с концами. Обычная судьба обычной советской семьи. Имя им легион.

А еще в нашей квартире, через комнату, обретался дядя Боря. Тощий, татуированный тип в майке-алкоголичке, который превратил существование моей мамы в ад. Она, тихая, замученная одинокой жизнью и непослушным спиногрызом женщина, боялась его до дрожи. Он мог зажать ее в углу, мог съесть нашу еду в холодильнике, мог наблевать перед нашей дверью или орать до ночи блатные песни. Он упивался ее страхом. А я в этом страхе рос. С малых лет я впитал ужас любимого человека, потому что дядя Боря был авторитетом с двумя ходками. Так говорили во дворе, понижая голос до шепота. Он никогда не снимал свою майку, но та часть тела, что торчала наружу, была синей от татуировок. Их значения я тогда не знал. Ненавижу его!

Я вдохнул затхлый воздух родной квартиры, подошел к двери своей комнаты и начал ковырять ее вторым ключом. Замок здесь немного заедал. За Бориной дверью было тихо, за Зойкиной — тоже. Судя по звукам, она суетилась на кухне, где что-то выговаривала сыновьям, которые не желали жрать ее стряпню и капризничали. В животе заурчало. С вечера ведь крошки во рту не было. Знакомую до боли атмосферу нарушил лишь шум воды над ухом. Кто-то спустил унитаз.