— Это значит, — я поднял голову дяди Бори кончиком ножа. — Это значит, что эта тварь отсюда съезжает. Ты ведь съезжаешь, тварь?

— Куда же я… — промычал дядя Боря, который уже знал свою будущую судьбу. Конец ему. Он не учел только одного: я только что откинулся, и я сегодня никого не убиваю. В честь возвращения домой. Не убиваю даже петухов, которые тянут руку порядочному арестанту.

— К маме, — ласково сказал я. — Даже у такого, как ты, должна быть мама. У тебя же мама есть?

— Есть, — промычал дядя Боря, как завороженный, разглядывая кончик ножа, который, словно змея, покачивался около его глаза. — В деревне…

— Вот и поезжай туда, — пояснил я. — Потом в исполком пойдешь и скажешь, что Зойке комнату отдаешь. Она ведь на очереди стоит.

Я повернулся к соседке, которая смотрела на творящееся безобразие с каким-то бесшабашным весельем. Она упивалась унижением этого осколка человека так, что ее немалая грудь вздымалась в учащенном дыхании.

— Ты на очереди стоишь? — уточнил я на всякий случай.

— Стою, — кивнула та. — Вчетвером же в одной комнате живем.

— А если я тебя еще раз увижу, — повернулся я к Боре вновь, — то зарежу как свинью, и опять сяду. Мне не впервой. Понял меня?

— Понял, — сдавленным голосом ответил Боря. — Можно утром уйти?

— Нельзя, — отрезал я. — Прямо сейчас уйдешь. Витек поможет тебе вещи перевезти. — Я снова повернулся к Зойке. — Он же поможет?

— Поможет! — с готовностью замотала та головой, украшенной десятком бигуди. — Тарантас свой заведет и поедет. Я только из гаража его вытащу, а то напьется еще. Ой, Сережа, ты же с дороги! Иди на кухню, покормлю хоть!

Боря уполз к себе, собирать вещи, а я наворачивал жареную картошку с солеными огурцами. И казалось мне, что ничего на свете и вкуснее быть не может. Картошечка! Да с лучком! Да еще любящими руками для своей семьи приготовленная. Это был восторг! Да и огурчики оказались на славу. Крепенькие, хрустящие, соленые в меру. Прямо как я люблю. Тарелку я приговорил вмиг, а Зойка сидела напротив, подпирая кулаком щеку, и разглядывала меня, словно не узнавая. В ее глазах я видел странную задумчивость.

— Ты так изменился, Сережа, возмужал, — сказала она наконец, но я ничего не ответил. Лишь поблагодарил и пошел к себе.

— Мужу ни слова, — сказал я и открыл, наконец, дверь в свою комнату. — Сама понимаешь, почему.

— Да уж, не дура, — услышал я спиной, но поворачиваться не стал. Пусть сама разбирается со своим алкашом.

Я осмотрел знакомую комнату. Тут все осталось как раньше, только пыль лежала слоем толщиной в палец. И мамы больше не было. Доконала ее эта жизнь. И я ее доконал… А ведь у меня больше и нет никого на всем белом свете. Жестоко покарал меня господь. Я забрал жизнь у плохого человека, а за это он вырвал сердце из моей груди. Не положено людям обрывать нить, которую ткали не они. Ведь даже хоронила маму соседка Зойка, которая и не поняла сейчас, что я только что расплатился с ней за эту услугу. Она была слишком чиста сердцем, чтобы считать это услугой. Она мою маму искренне уважала. Зойка тогда по привычке, записанной в генах всех советских людей, пробежала по соседям, собрав по пятерке, и все устроила.