Вот буквально был футболист сборной Советского Союза Сергеев — и нет футболиста Сергеева.

Мы перенесли два домашних матча. 7 апреля должны были играть с ЦСКА — перенесли. 23 апреля должны были играть с «Шахтёром» — перенесли, прямо на следующий день после полуфинала. Осенью будем добирать эти игры. Уже без меня. Уже без Заварова.

Всё ради Кубка чемпионов. Всё ради этого полуфинала. Всё ради шанса выйти в финал и выиграть главный клубный турнир Европы.

И вот теперь я психологически разваливаюсь. За три дня до матча.

Я лежал ночью в своей комнате на базе, смотрел в потолок. Заваров похрапывал на соседней кровати. А я не мог уснуть. Мысли крутились в голове, как белки в колесе.

Что, если я сыграю плохо? Что, если подведу команду? Что, если из-за меня мы проиграем?

Это последний большой матч перед моими болельщиками. Последний шанс выиграть что-то действительно великое с «Торпедо». И я боюсь облажаться.

Часы тикают. Времени мало. И я разваливаюсь на части.

20 апреля. До матча оставалось чуть больше двух суток. После вечерней тренировки Стрельцов вызвал меня к себе в кабинет.

— Присаживайся, — сказал он, кивнув на стул напротив стола.

Я сел. Эдуард Анатольевич налил два стакана чая, придвинул один мне.

— Как дела? — спросил он.

— Нормально, — ответил я автоматически.

Стрельцов посмотрел на меня внимательно. Долго молчал. Потом вздохнул.

— Слава, я тренирую достаточно давно. И вижу, когда у футболиста что-то не так. У тебя что-то не так. Что случилось?

Я хотел соврать. Сказать, что всё отлично, что я в порядке, что готов рвать и метать. Но не смог. Слова застряли в горле.

— Боюсь, — наконец выдавил я. — Боюсь облажаться.

Стрельцов кивнул. Не удивлённо, а скорее понимающе.

— Расскажи.

И я рассказал. Про то, как накручиваю себя. Про то, как боюсь подвести команду. Про то, что это последний большой матч перед своими болельщиками, и я отчаянно не хочу уходить проигравшим. Про то, что «Торпедо» стало моей второй семьёй, и предать её сейчас — непереносимо.

Говорил минут пятнадцать, не останавливаясь. Стрельцов слушал, не перебивая. Иногда кивал. Иногда делал глоток чая.

Когда я закончил, в кабинете повисла тишина.

— Понимаю, — наконец сказал Эдуард Анатольевич. — Я через это проходил.

Я посмотрел на него удивлённо.

— Вы?

Стрельцов усмехнулся.

— Да. Я. Думаешь, я не боялся? Не накручивал себя?

Он откинулся на спинку стула, посмотрел куда-то в сторону. В прошлое.

— Ты знаешь что я в своё время оказался без футбола. Надолго. Очень надолго. И это было… страшно. Я подумал тогда, что подвёл всех, не только себя свою семью и друзей, А вообще всех. Многотысячную армию болельщиков «Торпедо». Многомиллионную сборной Советского Союза. Я подвёл их, и они имели полное право ненавидеть меня.