Отчаяние.

Вместе с ними возникают туманные ассоциации. Ненависть членов семьи, включая даже мать.

«Зачем я только тебя родила!» — как наяву, звучит жуткая фраза. Сказанная семилетнему ребёнку, она больно ранит. Даже сейчас. Даже меня.

Звучат другие голоса. Мужские, женские и детские. Все они, насколько я понимаю, принадлежат членам рода Могильных. И ни один из них не говорит ничего приятного.

«Ничтожество. Ты недостоин носить нашу фамилию!»

«Ха-ха! Ты что, заклятие пытался сотворить? У тебя никогда не получится, ушлёпок!»

«Да всем плевать, что у тебя сегодня день рождения. Пошёл вон. Тебе нельзя входить в эту комнату!»

«Ты что, плачешь? Ха-ха, как девчонка! Может, пинка тебе дать, чтобы громче плакал?»

И всё в таком духе. Судя по всему, в родном доме Дмитрия не просто не любили. Ему каждый день напоминали, что он никто и едва ли может считать себя частью семьи. Мразь, ничтожество, ненужный потомок.

Пытаюсь отыскать хоть что-нибудь светлое и не могу. У Димы не было друзей. Не было любимого питомца. Никого, с кем можно было поделиться своей болью.

В Москву его отправили не затем, чтобы он получил хорошее образование. Просто выкинули из дома, подальше с глаз. И забыли, наверное, в ту же минуту, как он вышел за порог.

Я замечаю проблеск надежды, который ненадолго ощутил Дмитрий. Он думал, что в универе будет лучше. Что получится найти друзей, встретить любовь, заслужить хоть какое-то уважение. Однако…

«Чё так смотришь, дебил? Смойся на хрен отсюда!»

«Э, придурок! Смотри, куда прёшь! Ну-ка быстро поклонился мне и попросил прощения. Ниже, сука. Ниже, я сказал!»

«Блин, девчонки, вы видели этого Могильного? Такой лошара, капец. А вроде из дворянского рода. Такое чувство, что в хлеву растили. Ой, Дима, ты всё слышал? Ха-ха-ха!»

Могильный думал, что, покинув дом, вырвался из ада. Но оказалось, что попал в гораздо худшее место.

Слабый магический талант, отсутствие навыков общения, неумение постоять за себя. Всё это только глубже вгоняло Могильного в пучину отчаяния. Другие студенты мигом почуяли слабость и грызли Дмитрия со всех сторон.

Единственный, кто попытался стать Диме другом — тот самый Валера Смирнов. Его слабый голос с трудом пробивался сквозь какофонию издёвок и беспричинной агрессии:

«Да не парься ты, Диман. Пошли они все. Надо просто потерпеть, потом лучше станет, вот увидишь».

Хоть какая-то поддержка. Разве что подход отвратительный.

Такое нельзя терпеть, потому что будет лишь хуже. За себя надо драться!

Но Дмитрий терпел. Терпел.

Терпел…

«Какой же ты слизняк, — это он говорил сам себе. — Жалкий трус и тряпка! Даже убить себя не смог. Слабак!»