— А если не захочу понимать?
— Значит, будешь жить на цепи. — Он развернулся к двери. — Еда будет через час. Отдыхай.
— Марат! — окликнула она, когда он уже взялся за ручку.
Он не обернулся, но замер на месте.
— Ты… ты правда не причинишь мне вреда?
— Я не собираюсь тебя ломать, Кристина. Ты отдашься мне по своей воле.
Марат обернулся посмотрел на испуганную девушку внимательным, странным взглядом. В его чёрных глазах попеременно мелькнули: Боль? Тоска? Или просто злая усталость?
— Ты не представляешь, на что я готов пойти, чтобы наконец реализовать свой план, я слишком долго этого ждал, — сказал он с тоской и непонятной ей ненавистью. — Но я не могу отступить. Даже если ты возненавидишь меня, после всего, что я сделаю.
Он стремительно вышел. Засов лязгнул.
Пленница вновь осталась одна.
Она села на кровать, обхватила колени руками и уставилась на цепь, поблескивающую в луче солнца из окна. В голове крутились его слова: «Ты отдашься мне по своей воле». И она хотела только одного — проклинать его, проклинать, проклинать!
Она — Соколова. Она дочь своего отца. И если этот сумасшедший думает, что сможет её сломать, он глубоко ошибается. Она никогда ему не покорится!
Кристина закрыла глаза и прошептала в раскрытые ладони, как молитву:
— Папочка, найди меня. Пожалуйста.
За окном мирно и равнодушно шумели деревья.
Глава 2. Затишье перед бурей
Глава 2. Затишье перед бурей
Примерно через час после ухода Марата дверь снова заскрипела.
Кристина напряглась. Рука сама потянулась к пустому стакану на столе — если этот самоуверенный кавказец сейчас войдёт, она запустит ему в голову этой стекляшкой. Пусть знает, что с ней шутки плохи. Она не какая-нибудь безвольная кукла.
Но дверь открылась неожиданно медленно, с трудом — будто человек за ней был совсем немощным. И вместо широких плеч Марата на пороге появилась сгорбленная фигурка.
Старая-престарая чеченка.
Кристина опешила. Немедленно опустила руку.
Женщина была маленькой, сухонькой, с лицом, изрезанным тысячей морщин, как старая карта. На голове — чёрный платок, завязанный на затылке. На теле — длинное тёмно-синее платье, почти до пят. Она дрожала — или от старости, или от тяжести того, что несла в руках. Огромный деревянный поднос, заставленный едой, выпивкой, фруктами. На трясущихся руках, но она несла его уверенно, будто делала это всю жизнь.
— Ой, — выдохнула Кристина, не зная, что сказать.
Старуха вошла в комнату. Не обратила никакого внимания на цепь, на то что девушка сидит в запертой комнате, как преступница. Поставила поднос на стол — тяжело, с кряхтением. Потом повернулась к Кристине и посмотрела на неё.