Он активировал артефакт.

* * *

Комнату наполнил легкий шум — звон приборов, приглушенный гул голосов, ненавязчивая музыка. Дорогой ресторан. А затем я услышал голос Милорадовича.

— … ситуация сложилась пренеприятная, Петр Алексеевич. Господин Гаврилов, к сожалению, не только организовал преступное сообщество, но и имел наглость утверждать, что действует от имени Министерства. И лично графа. У нас есть записи. Есть показания.

Милорадович начал атаку. Он выкладывал карты на стол: покушение на убийство, хищения, прямая ссылка на министра. В любой нормальной ситуации оппонент должен был начать защищаться, кричать о провокации, требовать экспертиз, угрожать встречными исками. Я ждал именно этого, ждал треска ломающихся копий.

Но из динамика раздался спокойный, бархатный, даже слегка скучающий баритон Оболенского:

— Боже мой, Владислав Петрович. Какой кошмар, — с абсолютно, идеально искренним удивлением возмутился он. — Вы совершенно правы, это вопиющая ситуация. Граф Салтыков был просто в ярости, когда узнал, что этот… Провинциальный лавочник смел прикрываться его честным именем.

Я перевел взгляд на Милорадовича. Тот сидел неподвижно, глядя на вращающийся кристалл усилителя.

Запись продолжалась.

— Мы провели внутреннюю проверку, — вещал Оболенский. — Разумеется, никаких приказов Гаврилову не поступало. Это чистой воды частная инициатива, помноженная на жадность и глупость. Пытаться устранить вас, князь? Безумие. Граф всегда отзывался о вас с огромным уважением.

— Вот как? — голос Милорадовича на записи звучал сухо. Он, как и я сейчас, чувствовал подвох. — А показания о том, что схема курировалась из столицы?

— Ложь преступника, пытающегося набить себе цену, — легко парировал Оболенский. — Мы благодарны вам, Владислав Петрович. И вашему сотруднику… как его… Волконскому? Да. Вы вскрыли гнойник, который мы, каюсь, проглядели из Москвы. Граф просил передать вам личную благодарность. Министерство окажет следствию любую поддержку. Гаврилов должен сидеть. Долго.

Щелчок. Запись оборвалась.

Я смотрел на погасший кристалл, чувствуя, как внутри ворочается нехорошее предчувствие.

Вроде бы мы победили. Гаврилова сдали, схему закрыли, нас не просто не тронули, но похвалили, только вкус у этой победы был странный. Слишком сладкий, уж не пытались ли за этой сладостью скрыть привкус яда?

— Они даже не попытались торговаться, — произнес я медленно. — Просто сдали его. Мгновенно.

— Именно, — Милорадович убрал артефакт обратно в кейс. — Я готовился к тяжелым переговорам. готовил аргументы, угрозы слить информацию в прессу, собирал папки с документами. Ожидал шантажа, давления, предложения взятки — да даже нападения! Но Оболенский просто открыл дверь и пригласил меня войти.