Глава 16. Вейра. Внутренний конфликт.
Вернувшись в матриархальную общину, Вейра погрузилась в себя. Несколько дней она не выходила из дома — сидела в полумраке, прислушиваясь к тишине.Она перебирала в памяти обрывки своих воспоминаний: тяжесть собственного желания владеть им, как вещью, и то странное, непривычное тепло, что вдруг начало прорастать в груди, стоило ей взглянуть на него иначе. Любовь… Это слово царапало изнутри, чуждое и пугающее.Старшие воительницы перешёптывались у порога, приносили еду, оставляли у двери плетёные корзины с хлебом и травяным отваром — но Вейра не брала. Ей нужно было остаться наедине с той бездной, что поглощала изнутри. Она привыкла повелевать, привыкла, что её воля — закон, а теперь вдруг обнаружила, что не знает, чего хочет сама.Он ей снился, приходил во сне и горячо шептал слова любви — и она ему верила.Проснувшись, она первым делом ловила себя на том, что тянется к подушке, будто на ней ещё остался его запах. Но вокруг была лишь тишина её дома — густая, равнодушная, отрезвляющая.Она пыталась убедить себя, что сны — лишь обман, игра уставшего разума. Но сердце упрямо отказывалось слушать доводы: оно помнило каждое сказанное во сне слово и требовало, чтобы это оказалось правдой. И от этого становилось только тяжелее — ведь правда означала, что придется признаться самой себе, что влюблена.Вейра сидела, прижавшись лбом к прохладному дереву, и слушала, как в груди бьётся сердце — будто чужой, упрямый барабан, которому вдруг стало тесно в её груди. Она всё пыталась убедить себя, что это ошибка, сбой, наваждение. Ведь раньше ей хватало воли, чтобы отсекать лишнее: страх, сомнения, чужую боль, а что сейчас?«За что мне это?» — шептала она со слезами на глазах. Может, это наказание? Или насмешка судьбы — дать чувство тому, кто привык только брать? А может, как раз потому, что сердце у неё слишком чёрствое, ей и дано это чувство — чтобы растопить лёд, который она годами наращивала вокруг себя.Она вспоминала, как когда‑то с гордостью думала: «Я другая. Мне не нужны эти слезы и сопли». Теперь эта гордость казалась неудобной, ненужной. Любовь не просила разрешения, не ждала, пока Вейра станет достойной её. Она просто пришла — неуклюжая, горькая, полная вины и стыда, и требовала, чтобы Вейра посмотрела ей в глаза, посмотрела внутрь себя.А самое страшное было в том, что любовь эта, возможно, вовсе и не должна быть взаимной. Может, Тарк никогда не скажет ей тех слов, что она слышит во сне. Может, для него она навсегда останется той, кто сломала чужие жизни, не моргнув глазом.