С каждой смертью его отпускало напряжение. С каждым фонтаном крови слабели и выцветали голоса его бывших сокомандников, пока не исчезли вовсе после гибели старого инвалида.

Он убивал, чтобы разрешить свои сомнения. Убивал, чтобы показать свою собственную волю. Так, единожды изнасилованные девушки могут стать безотказными, спать с любым попросившим, лишь бы доказать самой себе, что они делают это добровольно.

Морально изнасилованный хитокири показывал, что он мог действовать по собственной воле. И это, как ни странно, работало.

Ему уже не нужно было мучительно вспоминать шепот мертвых, доказывать себе, что это они толкали его под руку, шептали его губами гадости в адрес всех вокруг. Да, это они. Потому, что сам Санитар может сделать точно также безо всяких лицемерных оправданий.

Вот только делал это только сейчас, после зачистки нежити. А никак не до гибели рейда. Понимающему достаточно.

Не все из его жертв играли роль овец на заклании. Некоторые сопротивлялись, конечно. Стреляли в него из остатков огнестрела, пытались обрушить ими же возведенную стену, выпрыгивали из-за угла, один даже кинул гранату. Не побоялся закрытого помещения.

Взрывом размазало большую часть людей в той комнате, а Виктор все с той же блаженной улыбкой закрутил свою Филиппу, рассеял вокруг себя взрывную волну. Трюк, недоступный ему до прихода на базу армейцев.

Санитару было все равно. Он не замечал чужого сопротивления, как писатель, поймавший вдохновение, не замечает уже написанных слов. Более того, чужие атаки позволяли ему восстановить, а, точнее, вспомнить привычные навыки.

За тот короткий, но показавшийся хитокири бесконечным, бой с рейдом нежити, он успел отвыкнуть от собственных козырей. От всеведения "Абсолютного Контроля пространства", от смертоносных стоек Дестрезы, от привычного ощущения аур вокруг него.

Будь его умение с ним, в том тумане, и большая часть армейцев осталась бы жива, а Фулиго вряд ли бы смог продержаться дольше минуты-двух.

И теперь он… не мстил, нет. Лишь восстанавливал справедливость. Попутно выпускал всю накопленную от чужого морока ярость, всю ненависть, что отравляла ему сердце даже после гибели наславшего проклятие. Его сердце пело, но эта песня слишком походила на истерику.

Вот так, в полузабытьи, в приятном потоке сознания, он избавился от ужаса. От страха того, насколько близка была грань. Не грань смерти, с этим Виктор свыкся еще после смерти Коловрата. Но грань безумия. Именно эта эмоция и дала толчок, изначально погнала его на баррикаду.

Он остановился только когда перестал ощущать во всех помещениях коридора живые души. Остановился, поднял голову. Оглядел весь тот погром, который успел совершить.