Или… Я изо всех сил тряхнул головой. У меня появилось нестерпимое желание хотя бы на пару минут прекратить всякое думание. Ибо каша же в голове, раскаленная, но бессмысленная каша.

* * *

Итак, когда мы вошли в заведение Модеста, нас там не испугались, но и не обрадовались нашему визиту. Проводили в предбанник «сталинского» кабинета, предложили погрузиться в кожаные кресла и ждать.

Пятиплахов попытался напомнить, кто он такой, секретарь кивнула ему — мол, еще раз рада, но ждать придется.

«Готовят группу захвата», — сказал я себе, ни секунды в это не веря.

— Набивает, собака, себе цену, — выдохнул генерал — и так мощно, что секретарша, кажется, ощутила на себе особенность его дыхания.

Я оглядывался, ища в окружающей обстановке признаки, по которым можно было бы определить наше непосредственное будущее.

Дверь в кабинете Модеста приоткрылась. Мы увидели плечо какого-то человека, но большей частью он оставался еще в кабинете, разговаривая с кем-то. Затем дверь отворилась шире и выпустила высокого, очень дорого одетого человека с очень грустным лицом.

Он прошел мимо нас, мельком глянув, и вдруг кивнул генералу. Тот тоже кивнул и даже чуть икнул от неожиданности. И тут же уткнулся своим перегаром мне в ухо, сообщая, что это заместитель такого-то министра, — говорил так быстро, что я не разобрал какого. У него сынок, видимо, тут лежит. Сынок непростой — Пятиплахов шумно сглотнул слюну — лидер одного очень своеобразного молодежного движения. Собрал ненормальных и срывает разные официозные сборища. Одно время это даже кое-кого веселило. Парень с остроумием, не то что этот туповатый гнусавый Лимонов. А недавно парень рехнулся и сжег дачу отца. Глаза Пятиплахова горели странным воодушевлением, чем-то он был очень порадован в тайных изгибах своей генеральской души.

— Прошу вас, — пригласила секретарша.

Модест Михайлович встретил нас, держа у виска трубку телефона и кисло улыбаясь, и было непонятно, к чему относится эта улыбка: к нашему визиту или к сообщению из телефона.

Он меня узнал, но не выразил восторга. Опять господин журналист приехали и вот генерала сюда привезли, и кажется, пьяненького. Что же мне с вами делать, упорный вы мой?

Мне было неловко, и я даже растерялся. Собирался быть зрителем при сцене бурной атаки большого комитетского чина на оборонительные порядки сомнительного приватного заведения, а оказывается, сам должен работать первым номером. Как я не люблю оказываться в таких ситуациях. Что было делать — начал что-то мямлить.

Модест Михайлович усадил нас к своему наркомовскому столу и, играя выключателем кремлевской лампы, легко, даже небрежно, отбивал мои плохо подготовленные наскоки.