— Этот мешок — то наш секретарь, а этот мешок — то баба его. Порубали их сегодня в Зеркалах.

— Стреляйте, генерал! Зачем вы тогда его достали?

Модест Михайлович и медсестры разбежались в стороны и встали спиной к стене. Пятиплахов навел свой пистолет на дверной замок кабинета и нажал курок. Из пистолета появилось пламя, но беззвучно и вертикально вверх. Это была зажигалка.

Генерал глупо улыбнулся.

Тяжелый директор отступил на несколько шагов от двери, зажмурившись и заорав ни на что не похожим голосом:

— Откройте!

Врезался плечом в дверь. Она устояла. Изнутри доносились звуки погрома. Модест Михайлович с рыданием и страданием в голосе крикнул:

— Света, открой!

Потом отлип от двери и снова с разбега врубился в нее.

* * *

Уютная беседка, увитая свежей цветущей растительностью. Верещат невидимые пичуги. Май во всей своей красе. Внутри беседки сидят на скамье трое — справа Петрович, слева Пятиплахов, а посередине худой человек в больничной пижаме. На щеках трехдневная щетина, но, скорей всего, непреднамеренная; глубоко спрятавшиеся под надбровными дугами глаза глядят грустно и неуверенно. Руки лежат на коленях, на губах то появляется, то исчезает едва уловимая улыбка.

Генерал и Петрович только что прослушали рассказ больного и теперь мнутся, не зная, что им сказать. Пятиплахов говорит первым. Он чувствует свою вину за произошедшее с другом и хочет это показать:

— Ну, ты им, врачам, тоже рассказывал?

— Конечно.

— А они?

Евгений Иванович отвечает не сразу, как будто вспоминает ответ.

— Говорят, что я видел семь своих смертей. Реальностей, говорят, много, и мы живем не в единственной, а в самой возможной из них.

Евгений Иванович начинает рассказывать о своих смертях спокойно, почти равнодушно, как о том, что у него возле дома растет семь деревьев.

Пятиплахов закурил, Петрович вздохнул. Закурив, генерал сказал:

— Ну, два вещмешка я понимаю. Там был не только твой дед, но и бабка. Беременная матерью и… все ясно. Это про прошлое. Важнее, что там про будущее. Падение вертолета — это совсем ерунда. Не летай никогда на вертолете, да и все.

— Я и не летал никогда, — улыбнулся Евгений Иванович. — И не буду.

— Вот что делать с эпидемией? — Генерал покрутил в воздухе дымящей сигаретой. — Это ведь эпидемия была, правильно? Барак какой-то, нары. Какие могут быть нары в нормальной обстановке? И ты уже старый, не такой, как сейчас, да? Лет семидесяти, ты говорил?

— Да. А может, и больше. Смутно все.

— Какая-то, может быть, будет в будущем эпидемия. — Генерал к концу фразы стал слова произносить медленнее, как будто осознав, что «эпидемия» ведь может оказаться опасной и для него.